Роза сдержала первый импульс — сказать “нет”. Она не совсем понимала, откуда берётся это “нет”, и именно поэтому не сказала его вслух. Что она скажет Абрамовичу? Что не хочет продавать портрет этому конкретному человеку? Почему? У неё не было разумного ответа.

— Хорошо, — сказала она.

Краузе купил портрет Джека и ещё три небольшие работы — пейзаж, двор и портрет Анны. Заплатил без торга, как и говорил Абрамович. Роза получила свою половину — четыре доллара. Это были деньги за несколько недель работы в мастерской. Уходя, Краузе остановился в дверях.

— Мисс Доусон, — сказал он, — я хотел бы пригласить вас на обед. В следующую среду, если вы свободны. Я знаю приличное место в Мидтауне. Я хотел бы поговорить с вами о вашей работе.

Роза смотрела на него спокойно.

— Я ценю приглашение, — сказала она. — Но обычно я предпочитаю разговоры о работе здесь. В галерее.

Краузе кивнул — без малейшей обиды, словно принял это как ещё одно условие переговоров.

— Как вам будет угодно, — сказал он. — Тогда — может быть, в следующий раз.

И вышел. В ноябре похолодало. Роза смогла позволить себе купить уголь — на деньги от продажи своих рисунков и особенно портрета Джека. Последнее она осознала только вечером, когда огонь в маленькой печке загудел и по комнате пошло тепло. Она сидела у огня и думала об этом — о том, что тепло в её комнате этой зимой куплено на деньги от портрета человека, чья смерть в холодной воде она помнила каждую ночь. Это было странно. Не горько, не страшно. Просто странно. Как будто он помогал ей — из-за горизонта, из темноты. Она прижала ладони к горячим бокам печки и закрыла глаза.

— Спасибо, Джек, — прошептала она. — Ты и тут нашёл способ позаботиться обо мне. Краузе пришёл в галерею ещё раз в конце ноября. На этот раз купил два небольших рисунка, поговорил с Абрамовичем о каких-то других художниках и, уходя, снова обратился к Розе — коротко, не задерживаясь:

— Я вижу, что вы работаете много. Ваши работы делаются лучше. Это редкость — когда молодой художник не останавливается на достигнутом.

— У меня нет оснований останавливаться, — ответила Роза.

Краузе едва заметно улыбнулся этому ответу. Взял шляпу, поклонился и вышел.

Абрамович, перекладывавший в это время книги за прилавком, посмотрел на Розу поверх очков.

— Он хороший человек, — сказал старик.

— Я не сомневаюсь, — сказала Роза.

— Но?..

— Я не сказала “но”.

— Ты не сказала, — согласился Абрамович. — Но оно было. Я слышу “но” даже, когда его не произносят. Сорок лет в торговле.

Роза промолчала. Абрамович больше не спрашивал. Декабрь принёс снег. Нижний Ист-Сайд под снегом выглядел почти красиво — на несколько часов, пока снег не успевал превратиться в грязную кашу под ногами сотен людей и колёсами повозок. Роза рисовала эти первые утренние часы снегопада с почти болезненной торопливостью, зная, что красота исчезнет скоро. Она делала набросок за наброском, едва успевая: вот пожарная лестница, покрытая ровным белым слоем. Вот силуэты прохожих в снегу — серые, размытые, как тени. Вот ребёнок, задравший голову и ловящий снежинки ртом. Несколько декабрьских рисунков ушли хорошо. Один — почти сразу, в первую же неделю. Это был тот самый, с ребёнком и снегом: Абрамович повесил его на видном месте и назвал “Первый снег”— её купила молодая женщина — подарок к Рождеству, объяснила она, смущённо улыбнувшись. Роза получила доллар семьдесят пять. Это было хорошо. И всё равно не хватало. Январь был самым плохим месяцем. Снег лежал повсюду, тяжёлый, грязный, сырой. Уголь кончился раньше, чем она рассчитывала, — пришлось экономить на еде, чтобы купить ещё. Рисовать в холодной комнате было трудно: руки мёрзли, краска плохо ложилась на бумагу, пальцы немели, и линии выходили неверными. Роза похудела за эту зиму ещё больше. Мария, встречая её на лестнице, смотрела с беспокойством: