Симуза нигде не было.

* * *

Артанна нашла эмиссара в Тысяче копий. Собор, посвящённый Хранителю и его Последнему сыну, утопал в тумане. Церковный полумрак разгоняло уютное свечное пламя да свет, лившийся из разукрашенных витражных окон. Десятки и сотни острых резных башенок — деревянных и каменных, покрытых золотом и серебром, втыкались в небо, словно иглы, оправдывая народное название храма.

Сотница увидела Симуза сидящим на скамье почти у самого алтаря и тихо, стараясь не издавать ни звука, направилась к нему. Энниец шептал молитву, теребя в руках поцарапанную гладь маленького серебряного диска.

— Значит, ты и правда в него веришь, — сказала она, опустившись рядом. — Думала, ты прикидывался верующим в Хайлигланде, чтобы расположить к себе местных.

Симуз сунул кулон с символом веры за пазуху куртки и обратил взор на статую Гилленая. Вагранийцы изображали его высоким и худым, с длинными волосами и раскосыми глазами — таким же, как и местный народ, который почитал это полулегендарное божество. Украшенное золотом изваяние из белоснежного мрамора резко контрастировало с тьмой вагранийского камня, и оттого казалось, что фигура Гилленая была преисполнена сияния.

— Я давно принял Путь. Верения настояла, — пояснил эмиссар. — Узнав, что понесла от меня, она захотела родить ребёнка в законном браке. Разумеется, её отец не допустил бы этого брака, поэтому всё пришлось делать тайно. И наставники Пути оказались единственными смельчаками, решившимися на это таинство. Мы успели провести церемонию, а вскоре всё открылось. Что было потом, ты знаешь. Но с тех пор я иногда заглядываю в Святилища.

Артанна кивнула, не видя смысла в пустых словах соболезнования. С тех пор прошло много времени, и Симуз должен был сам в себе разобраться.

— Десари не принимала Путь? — спросила она, переводя тему.

Симуз пожал плечами.

— Эсмий бы ей не позволил. Он не выносит всех этих латанийских верований, считая, что они туманят людям мозги. В целом он не так уж и не прав.

— Но ты всё же здесь, — с печальной усмешкой напомнила Артанна.

— Я сделал Святилища местами памяти. Магистр может отнять у меня всё, но не память. Это то, что принадлежит только мне.

— И не поспоришь.

Сотница поднялась, испытывая неловкость от разговора. Всё это действительно принадлежало лишь Медяку, и Артанна, приоткрыв завесу его прошлого, испытывала смущение и чувствовала себя непрошенным гостем. Дело было даже не в том, что она к нему испытывала — Артанна понимала, что ей уже никогда не затмить воспоминаний и мечт о счастье, которым не суждено было исполниться. Она и сама хранила в сердце любовь к Рольфу Волдхарду, даже несмотря на то, что это прошлое приносило ей боль. И она, и Симуз — она точно была уверена — понимали, что прошлого не вернёшь, а людей не воскресишь. И всё же старалась относиться к его утрате с уважением. А потому решила оставить его наедине со старой скорбью.