— Что здесь было?
Черсо тихо хохотнул:
— Кому скажу — не поверят, что я начистил лицо самому герцогу!
— Как же давно я мечтал врезать по его самодовольной физиономии, — прошептал Ганс. — Хорошо, что это был ты.
И рухнул.
Только сейчас Белингтор разглядел, что он зажимал руками рану, рядом валялся меч Эккехарда — в крови. Весь левый бок Ганса окрасился кровью, мокрые пальцы жутко блестели в сполохах огня.
— Идите, парни, — стремительно бледнея, проговорил слуга. — Он успел. И, кажется, мне конец.
2.2 Миссолен
— Готовы, ваша светлость? — Голос Ихраза вывел Демоса из оцепенения.
Канцлер рассеянно кивнул:
— Да, конечно.
— Последний шанс отступить. Вы точно уверены?
«Как будто сейчас можно быть хоть в чём-нибудь уверенным».
— Будь у нас другой вариант, я выбрал бы другой вариант, — проворчал Деватон. — Но альтернатив нет. Открывай ворота.
Энниец подчинился и знаком приказал гвардейцам налечь на ворот. Тяжёлые створки главный ворот дворцового комплекса медленно, словно нехотя, отворились. В лицо Демосу ударила вонь чумного города, а уши едва не заложило от шума беснующейся толпы.
«Обычно в такие моменты желают удачи. Но мне она не нужна. Нужен только успех».
— Удачи, господин, — шепнул Ихраз, вызвав у Демоса нервный смешок. — Если почуете неладное, сразу дайте знак: мы вас вытащим.
«Успеют ли? Сложно защищать безумца, решившего выйти к ещё более безумной толпе. Я и шагу не успею сделать, как они разорвут меня на куски. Если захотят».
— Конечно. Я буду осторожен.
Телохранитель наградил господина печально-насмешливым взглядом.
— Вы и осторожность несовместимы.
— Поэтому у меня есть ты — чтобы их совмещать, — улыбнулся канцлер.
Он подтянул и без того болтавшейся на тазовых костях пояс — сказывалась вынужденная чумная диета — и, перехватив трость поудобнее, шагнул вперёд.
«В яростную неизвестность».
На дворцовой площади, казалась, собралась половина выжившего города. Толпа ревела, швыряла в стены булыжники, самые преданные последователи Альбумуса окружили своего предводителях и завывали настолько жуткие гимны, что по позвоночнику Демоса прошёл холодок.
«Ненависть, боль, неистовство, безумие. Это ли прекрасная и великая столица, которую я успел так полюбить? Мой Миссолен, мой Белый город. Мой... дом? Хорошо, что дядя Маргий уже никогда не увидит, во что превратился город. Хорошо, что Креспий слишком мал, чтобы осознать происходящее. И хорошо, что у него есть я — тот, кого не жаль пустить в расход, если что».
Сразу в нескольких кварталах бушевали пожары — Демос видел столбы дыма и чувствовал запах гари. Докладывали, что бунтовщики пытались ворваться в Эклузум, но церковники отстояли владения.