У пронзительно белых мраморных ступеней, что спускались к верхнему уровню садов и фонтанам, её уже ждал дед.
— Пойдём, синичка, — он протянул ей сухую морщинистую руку, и Десари едва не отдёрнула ладонь — до того кожа деда показалась ей горячей.
— Ты сам точно хорошо себя чувствуешь? У тебя жар!
Эсмий слабо улыбнулся.
— Всё хорошо, девочка моя. Это пустяк. Пойдём...
Десари насторожилась. При дневном свете она смогла разглядеть, что Магистр выглядел неважно, словно его высушили и выпили все соки — тонкие руки, дрожащие пальцы, кожа как пергамент. И дело было вовсе не в возрасте: ещё недавно Эсмий Флавиес пробежал большое расстояние с факелом в руках на церемониальных игрищах. Сейчас же он был худ и слаб, а ведь раньше любил поесть и баловал её разными лакомствами. Десари отметила, что дед даже не предложил ей пирожных, которыми всегда потчевал после прогулки. Значит, вовсе забыл о еде или сама мысль о пище его отвращала.
Что-что во всём этом было не так.
— Ты умираешь? — поражённая внезапным озарением, выпалила Десари, но тут же снова перестала быть хозяйкой своим мыслям. — Нечто растёт внутри тебя и съедает заживо. До следующего лета ты не доживёшь.
Её голос звучал словно откуда-то издалека, и она не могла контролировать его. Десари казалось, будто она повторяла слова по чьей-то подсказке. Девочка мотнула головой, пытаясь прогнать это странное состояние и увидела, что Магистр застыл, изумлённо глядя на неё.
— Мертвые боги, Десари! Ты даже сильнее, чем я предполагал. — Он доковылял до скамьи под сенью лимонных деревьев, и внучка послушно засеменила за ним. — Садись, девочка. Ох, моя милая, жаль, твоя мать мертва. Знала бы она, какой последний подарок нам преподнесла...
— Я сделала что-то важное? Или плохое? Не понимаю.
Магистр облокотился о мясистую ветвь дерева и тяжело вздохнул.
— Ты во всём права, — прошелестел он. — Что-то действительно меня пожирает, и наши лекари лишь разводят руками. Увы, даже могущественные магусы не всегда могут спасти человеческую жизнь. Кажется, я обречён. — Дед посмотрел на Десари так пронзительно, что она едва не разрыдалась. — Но прежде я должен многое успеть, особенно для тебя, синичка.
Десари не отстранилась, когда дед ласково прикоснулся к её щеке, лишь дрожала, сама не понимая толком, отчего. Она впервые чувствовала смерть так близко. Её холод, неумолимость, её... ничто. Смерть, это абсолютное уничтожение, всепоглощающая пустота, великая власть тьмы, была слишком близко. Её нельзя было увидеть, обонять — только почувствовать. Пах дед — стариком, благовониями и эннийским табаком. Благоухал сад: цитрусами, мёдом и розами. Пах порт — солью, помоями, рыбой. Смерть же не пахла ничем.