«Неужели это всё из-за того, что я тоже рыжий?» — подумалось мне.

Не успела наша повозка остановиться у ворот, как навстречу нам уже высыпала целая процессия. Впереди, как и в прошлый раз, бежала детвора: трое младших ребятишек Макара, босоногих, чумазых и невероятно громких. За ними, вытирая руки о фартук, вышла его жена, Марфа Тимофеевна — дородная, румяная женщина с добрым, располагающим к себе лицом и таким количеством веснушек на щеках, что они сливались в сплошное золотистое облако. Следом показался и сам хозяин — Макар Трофимович, коренастый мужик лет сорока с обветренным лицом, седыми висками и вечным прищуром глаз, который бывает у тех, кто всю жизнь провёл под открытым небом. За его спиной маячил старший сын, Петруха — крепкий парень лет двадцати, унаследовавший от отца широкую кость и неторопливую, основательную манеру двигаться.

— Яр! Аня! — Макар приветственно вскинул руку, и его лицо расплылось в широкой улыбке, от которой в уголках глаз собрались глубокие лучики-морщинки. — Вот так гости! Марфа только что вас вспоминала. А вы — вот они, лёгкие на помине!

Он подошёл к повозке и по-свойски пожал мне руку: крепко, но без показного усердия, как пожимают руку старому знакомому, которого уважают, но уже не считают чужим человеком. Марфа Тимофеевна тем временем уже обнимала Аню за плечи, приговаривая что-то о том, какая та бледненькая и не пора ли ей снова отведать домашней сметанки, а детвора, обступив Сергея, с восторженным визгом разглядывала людоволка. Сергей, надо отдать ему должное, держался с истинно звериным достоинством: сидел неподвижно, позволяя ребятне трогать свою серую шерсть (самые смелые уже гладили его по загривку), и только уши его слегка подрагивали, выдавая некоторую неловкость от столь пристального внимания.

— Ну, хватит, хватит! — прикрикнула на детей Марфа. — Дайте гостям продохнуть! Марш по своим делам, потом наобнимаетесь!

Дети нехотя, но без особого разочарования разбежались кто куда — видимо, у них и без нас хватало важных занятий: кормить кур, гонять гусей или искать лягушек в пруду за огородом. Марфа тем временем уже тянула нас к дому.

— Идёмте, идёмте! Чай как раз поспел, самовар с утра пыхтит! А у меня и баранки свежие — утром пекла, ещё тёплые небось!

Дом Макара внутри был таким же основательным и уютным, как и снаружи. Большая горница, служившая одновременно кухней и гостиной (прямо как у нас, только ещё больше и просторнее), была выдержана в тёплых, янтарных тонах: стены из гладко отёсанных брёвен, почерневших от времени и печного дыма, потолочные балки с развешанными на них пучками сушёных трав, широкий дубовый стол в центре, за которым могло бы уместиться человек двенадцать. В углу, на особой подставке, стоял старый ткацкий станок Марфы: сейчас, правда, зачехлённый, потому что дневная работа была уже закончена. У дальней стены возвышалась большая печь, облицованная изразцами с незамысловатым растительным узором: голубые васильки и красные маки на белом фоне. От печи шло ровное, сухое тепло, и весь дом был пропитан запахами, от которых у меня немедленно засосало под ложечкой: свежий хлеб, печёные яблоки с корицей, сушёные травы и что-то ещё, неуловимо домашнее, чему я не знал названия, но что сразу напоминало о детстве.