По моим приблизительным подсчётам, в этом месте я уже добыл около пятидесяти-шестидесяти килограммов насыщенной орихалковой руды. Конечно, после переплавки и очистки чистого металла останется гораздо меньше: возможно, всего килограмм или ещё меньше, но даже этого было бы достаточно, чтобы создать несколько мощнейших артефактов или одно по-настоящему легендарное оружие. А если жила уходила глубже (а судя по тому, что я чувствовал через «Копарь», так оно и было), то здесь можно было развернуть целую шахту.
— Яр! — голос Ани, донёсшийся из главного зала, вывел меня из задумчивости. — Ты где? Мы уже закончили! У нас полные мешки грибов! Что ты там нашёл?
Я усмехнулся и, подняв один из самых красивых кусков руды, направился к выходу из «комнаты» тролля. Сил и Айрон последовали за мной. Когда я вышел в главный зал, Аня и Сергей, уже затянувшие свои рюкзаки и мешки, обернулись ко мне, и их глаза расширились от удивления при виде сияющего алыми прожилками камня в моей руке.
— Это то, о чём я думаю? — спросил Сергей, делая шаг вперёд и вглядываясь в руду.
— Орихалк, — ответил я, и моя улыбка стала ещё шире. — Я нашёл жилу орихалка. Там, в дальней «комнате», под полом. И это ещё не всё: я уверен, что жила уходит гораздо глубже.
Аня ахнула и прикрыла рот ладонью. Даже Сергей, обычно сдержанный и спокойный, не смог сдержать возгласа изумления. Они оба понимали, что это значит. Орихалк был не просто редким и драгоценным металлом. Он был ключом к созданию артефактов невероятной силы, и его ценность измерялась не в золоте, а в тех возможностях, которые он открывал.
— Нам нужно возвращаться, — сказал я, всё ещё держа камень в руке. — И как можно скорее. И, возможно, подумать о лучшем сокрытии и охране этого места. Такое месторождение нельзя оставлять без присмотра.
Одна из страниц трактата «Песнь горна: забытые кузницы древних»
Глава 4 Орихалк
Лес, сквозь который мы пробирались в сгущающихся сумерках, был густым, влажным, полным шорохов и вздохов, что доносились из-под корней вековых деревьев. Это был смешанный лес, где высокие, стройные сосны с медно-рыжей корой соседствовали с кряжистыми дубами, чьи кроны, ещё не полностью сбросившие листву, образовывали над нашими головами неровный, колышущийся полог, сквозь который пробивались последние, умирающие лучи. Свет этот, проходя через листву и хвою, дробился на тысячи золотисто-зелёных и багряных осколков, что плясали на мху, на папоротниках, на наших плечах и на тяжёлых, набитых до отказа сумках, которые мы тащили на себе.
Под ногами мягко пружинил ковёр из слежавшейся хвои, прошлогодних листьев и мха. Воздух был густым и терпким, насыщенным запахами прелой листвы, влажной земли, смолы и чего-то ещё, неуловимо сладкого и тревожного, что всегда появляется в лесу с наступлением темноты. Где-то вдалеке, в сгущающейся тени между стволами, ухнула сова, и этот звук, низкий и вибрирующий, эхом прокатился по лесу, заставив Аню, шедшую рядом со мной, чуть ближе придвинуться к моему плечу. Её дыхание, тёплое и частое, было единственным звуком, который нарушал тишину нашего молчаливого марша, не считая редкого позвякивания снаряжения за спиной у Сергея и шороха под ногами Аэрона, что не обладал той же бесшумностью и ловкостью как Сил.