Ворота нам открыли после короткой переклички, и мы въехали в деревню. Почти сразу подошёл мужчина с «калашом», смутно знакомый по одной из прошлых поездок — кажется, Толик.

— Прямо к дому старосты, там в сарае вашего человечка заперли, — сказал он. — Странный какой-то, дикий совсем. От каждого куста шарахался и лепетал что-то про Змея Горыныча. Спросите на месте.

Горюнов странно посмотрел на него, потом на меня, но ничего не сказал, и водитель осторожно повёл машину по единственной деревенской улице. А улица выровнена, кстати, не хуже, чем многие в городе, и утрамбована неплохо. Деревня немаленькая, с километр в длину, то есть размером с ту же Виковщину — но, в отличие от неё, жилая и процветающая. Вон «нивы» в проулках стоят, навстречу попался старый «ЗИЛок», чем-то гружённый — явно в город. Между Кикино и Вокзальным машины обычно идут без сопровождения — направление считается спокойным, да и близко совсем.

Дом старосты, своего рода местный «сельсовет», стоял справа от дороги — выкрашенный в красно-кирпичный цвет, добротный и старый, небось ещё в начале двадцатого века построенный хорошо и надолго. У калитки скучал охранник с СКСом.

— Игнатич просил не беспокоить, у них там совещание, — пояснил он, лузгая семечки. — Этот в сарае, щас открою.

Игнатич — это староста, Лев Игнатьевич. Крепкий пожилой мужик, явно из бывших колхозников, местный апокалипсис застал во вполне сознательном возрасте и, как я понимаю, именно он и сделал так, чтобы эта деревня вполне себе жила и работала.

Горюнов кивнул — видимо, у начальства уже всё было оговорено, и староста нам сейчас не нужен.

— Мы его вымыли, дали шмотки, он грязнющий был, — говорил охранник, ни на секунду не отрываясь от семечек, пока мы шли по двору. — Вообще лыка не вяжет, но не пьяный.

Позвенев ключами, он открыл небольшой висячий замок, распахнул пошире дверь — впрочем, в сарайке и так было довольно светло из-за щелей в стенах. Скорее всего, сарай дровяной — а, точно, вон поленница у стены сложена, уже начали запасаться на зиму. Топят тут дровами либо тоже торфом, хранят в основном на общем складе, по домам разносят по необходимости. Почти колхоз.

Человек сидел у стены на клочьях соломы, обхватив руками согнутые в коленях ноги, и выглядел свернувшимся в клубок. Горюнов деловито вытащил смартфон, сделал снимок, кивнул — значит — не доппель. Человек поднял голову…

Твою мать.

У меня не самая шикарная память на лица, но Юру Колтырина я прекрасно помню — благо два раза оказывались с ним вместе при очень интересных обстоятельствах.