Почти сразу после остановочной платформы на том пути, что справа по ходу, стояли вагоны — старые и ржавые. Я начал было зачем-то считать, но после пятнадцатого сбился — мысли на счёт не настраивались, хоть убей — и бросил. Вагоны были разнокалиберные — и полувагоны, и «пульманы», и платформы, и цистерны… Судя по раскрытым настежь дверям и люкам, всё давно уже было разграблено. Ничего удивительного — поезд стоит по сути на окраине города.

— Говорят, ещё в первые годы растащили, — подтвердил мои размышления приятель, видимо, заметив, как я провожаю вагоны взглядом.

— Так и есть, — подтвердил Лёха. — Тоже слышал, рассказывали. Тогда власти никакой в городе не было. Тащили кто что успеет… И горючку вовсю сливали.

Ну да, любая власть озаботилась бы тем, чтобы подтащить застрявший поезд поближе к городу да разгрузить по-человечески… Интересно, почему он встал? Тот, пригородный, в котором ночевали мы с Машей, остановился, по словам проводника, как раз при ядерном взрыве. Причём вряд ли из-за пресловутого электромагнитного импульса — слишком уж от эпицентра далеко, больше сотни километров. Скорее всего, у машиниста нервы сдали, вот и встал. И сбежал вместе с паникующими пассажирами. Наверное, и здесь что-то похожее…

— А много в округе брошенных поездов? — спросил я, просто чтобы что-то сказать.

— Не знаю, — пожал плечами приятель. — От старших слышал, что после Катастрофы на станцию поезда ещё прибывали. Видимо, некоторым машинистам хватало духа доехать до ближайшей станции.

Или духа, или опыта… Железнодорожник из меня, конечно, никакой, но вроде и так понятно, что не должен поезд загромождать перегон — наверняка ведь по всем правилам надо дотянуть до станции, освободить линию, чтобы крушения не было. В общем, кто-то доехал, а кто-то так и встал. Но, выходит, от Бурьянов до Беленца линия свободна — вряд ли бандиты объезжали вставшие поезда по буеракам. Значит, там машинисты попались более опытные… Ну, вот и посмотрим.

Вагоны неторопливо постукивали колёсами на стыках. Состав закончился, проехали мимо тепловоза — длинного, двухсекционного, дико ржавого, но всё ещё изящного, со стремительными округлыми обводами кабины. Поди ж ты, старинный, а какой красавец… Топливо, конечно, давным-давно слито, стёкла перебиты.

Обзор сразу улучшился, хотя смотреть было особо не на что — тихо. Поезд медленно шёл вперёд, Соколов, хмурясь, смотрел на лес. Вот открыл рот, явно намереваясь что-то сказать, но его опередил Горюнов — я видел, как в головном УАЗике развернули пулемёт:

— Поезд, Бегуну. Волки на два часа, ведут себя тихо.