Я тоже. Мне и самому приходилось попадать под действие чар Воронцовой. Ее сладкий яд действовал не хуже наркотика, и все-таки не казался настолько уж опасными. Однако то ли дело было в постоянном употреблении, то ли повышение концентрации дряни в крови обладало мощным седирующим эффект — Иван напоминал кого угодно, но уж точно не влюбленного юнца с пылающими от страсти щеками. Ядерный коктейль из неизвестной мне химии за какие-то пару недель превратил беднягу чуть ли не в зомби. Послушного, неторопливого и едва ли способного осмыслить мое послание, даже случись ему каким-то чудом попасть к нему в руки.

— Пока император рядом с ней, не стоит рассчитывать, что он станет нас слушать, — мрачно продолжил Скавронский. — Даже если мне каким-то чудом удастся выпросить аудиенцию…

— Полагаю, сейчас это едва ли возможно. — Я чуть придавил тормоз, пропуская выезжающий из арки справа грузовик. — Даже удивительно… Неужели знать при дворе ничего не подозревает?

— Не сомневайтесь, друг мой, они видят достаточно, — буркнул Скавронский. — Но высшей добродетелью тех, кто делает карьеру слуги, всегда было умение не замечать подлости, которую едва ли смог бы вытерпеть любой честный человек. Фрейлины и лакеи подобны куртизанкам. А что касается государственных чинов и военных… Полагаю, кто-то наверняка уже поспешил завести дружбу с новым хозяином, а те, кто оказался слишком упрямым или задавал лишние вопросы…

— Уже далеко и от Зимнего дворца и от столицы, — кивнул я. — У канцлера сотни способов избавиться от неугодных ему людей, и едва ли он брезгует даже самыми омерзительными.

Скавронский вновь недовольно засопел, но так ничего и не ответил. Возражений у него, разумеется, не имелось, а в пояснениях я уже не нуждался. Да и вопрос задавал скорее риторический. Конечно же прислуга и придворные чины уже давно были в курсе самочувствия юного императора. А кто-то наверняка знал и про особые умения Воронцовой и непременно связал ее появление во дворце со странной «болезнью».

Не говоря уже о том, что отношения государя с женщиной чуть ли не втрое старше, которые никто, в сущности, и не пытался скрывать… Монарх-самодержец обладает исключительной полнотой власти, однако в чем-то связан куда больше самого нищего из крестьян в далекой губернии. За возможность вершить судьбу державы приходится расплачиваться собственной. Все могут короли.

Но только не распоряжаться своим сердцем или прочими частями тела — в открытую, конечно же. Чуть ли не каждому, кто когда-либо носил корону, приписывали романы с балеринами, придворными дамами или даже родственницами, но государи умели сохранить лицо, скрывать свои интрижки или хотя бы не тревожить высший свет столицы совсем уж неподобающими выходками.