— Не пойдете. — Подхожу ближе и, скрестив руки на груди, останавливаюсь напротив. — Потому что если вы так поступите, то я напишу заявление о незаконном обороте сильнодействующих веществ, доведении до психического расстройства и покушении на убийство.

Улыбка сползает с лица Васильцовой. Я немного сгустила краски, усугубив квалификацию содеянного, но по правилам угроз без этого не обойтись. Виктория прекрасно понимает о чем речь. Теперь она испуганно моргает иссиня-черными наращенными ресницами.

— Я ведь совсем недавно из комитета уволилась, — продолжаю я, сверля ее взглядом. — Меня по знакомству даже без очереди примут.

— Алина Владимировна… — Вика нервно заламывает пальцы, а ее лепет теперь кажется более искренним: — Я не хотела ничего такого…

— Следствие разберется, — отрезаю я, и, делаю к ней ещё два резких шага, чтобы, нависнув над креслом угрожающе прошипеть: — И если я узнаю, что именно ты причастна к смерти моей сестры, я тебя даже в изоляторе достану. А я узнаю, можешь не сомневаться.

Чёрный дёготь в груди кипит и пульсирует, растекается по венам тягучей, обжигающей лавой. Я даже чувствую его вкус — горький, металлический, — когда облизываю пересохшие губы. Он заполнил каждую клетку, вытеснил остатки страха, сомнений и жалости.

Злость тоже чёрная, пахнет горелым и оставляет на внутренностях сажу. Она не даёт дышать полной грудью, но зато не даёт сломаться. Она действительно лучше печали. Печаль — это тишина, безысходность, опущенные руки. А ярость — сила и действие. Возможность наконец-то перестать быть жертвой и стать тем, кто первым наносит удары.

От моего Виктория ломается. Сначала просто опускает плечи, потом закрывает лицо руками и спустя секунду из-под ладоней раздаются приглушенные всхлипы:

— Я не хотела, — бормочет она сквозь слёзы. — Клянусь, я не хотела никому навредить… Это всё из-за него. Из-за Олега.

Я застываю и молчу. Не сажусь и не приближаюсь. Стою, скрестив руки на груди и повинный монолог не заставляет себя долго ждать:

— Когда вы пришли, он перестал на меня смотреть, — голос Виктории срывается, слёзы текут по щекам, размазывая тушь. — Совсем. Раньше мы… А потом я стала не важна. Только вы и только Меркурий. Казалось, если вы уйдёте, всё вернётся. Я просто хотела, чтобы вы устали. Чтобы сами захотели уехать…

Она поднимает на меня заплаканные глаза:

— Не пишите заявление, Алина Владимировна пожалуйста. Я уволюсь и уеду. Вы меня больше никогда не увидите…

Дёготь ненависти никуда не делся. Он застыл, покрыв сердце черной блестящей коркой.

— У вас есть час, чтобы собрать вещи, — говорю я ровно. — Заявление об увольнении напишете у кадровиков. Если я узнаю, что вы обжаловали его в трудовой инспекции или суде… — делаю паузу, давая словам осесть. — Если до меня дойдёт, что вы с кем-то обсуждали то, что здесь произошло… сделаю то, что обещала.