Приревновала? Я? Увидев Фомина с Васильцовой, я испытала всё, что угодно, только не ревность. Ситуация складывается — глупее некуда, но никакой более удобной лжи в голову не приходит. Еще и Фомин наклоняется ближе, сбивая с мыслей.

— Понимаешь… — несмело начинаю я, в надежде придумать что-нибудь ещё, но, как назло, предложенный Ринкой выход — единственный.

Слова не идут. Застревают где-то между горлом и губами, потому что сказать «я приревновала» — равносильно признанию, что Олег для меня хоть что-то значит. А он не значит. Ничего. Совсем.

Но Ринка права: это единственное объяснение, которое он поймёт и примет. Мужчины устроены просто: уволила соперницу — значит, ревную. Фомину это польстит, и он не станет копать глубже. Объяснения и выяснения отношений — это не для меня. Я предпочла бы сейчас, как раньше, не моргнув глазом выехать на осмотр трупа, чем терпеть вот это всё. Там хотя бы все было понятно и решаемо. А здесь, что бы я ни делала, каждый раз оказываюсь не права.

— Я увидела вас вместе, и у меня внутри что-то… — запинаюсь, отвожу взгляд, но даже это не помогает. — Сорвалось. Я тебя приревновала.

Выговорив, наконец, нужные слова, выдыхаю задержанный в легких воздух, а замерший на несколько секунд мир снова оживает. Мне не слишком-то важен ответ Фомина. Главное: я справилась с практически непосильной задачей. Но многозначительное покашливание раздается не от него, а у входа в кабинет, и хотя дверной проем заслонен плечом Олега, я хорошо знаю кто по закону подлости должен там находиться. Костя подтверждает эту догадку хмурым:

— Я, пожалуй, позже зайду.

Бли-и-и-н. Степень неловкости и глупости ситуации познается в сравнении. Секунду я разрываюсь между выбором: ткнуть Фомина лицом в стол за неумение закрывать двери или бежать за Семеновым с попытками все ему объяснить. Я ведь понятия не имею, что Костя слышал и что подумал. Хихикающей в глубинах подсознания Ринке повезло, что она уже умерла. Кажется, моё положение сложно усугубить, но Олег легко справляется с этой задачей парой новых вопросов:

— Это ведь он, да? Он тот, кого ты представляешь на моем месте?

Фомин не дурак, он давно обо всём догадался. В его тоне нет торжества или насмешки, но я всё равно воспринимаю сказанное, как обвинение. Злость поднимается к горлу комом горечи — такой густой, что хочется выплюнуть её вместе с непрошеным осознанием собственной уязвимости.

— Даже если так, то что? — заявляю я, дерзко вскинув подбородок.

— То, что он в очередной раз разобьет тебе сердце, Аля. Если еще осталось, что разбивать. — От слащавого понимания в его взгляде хочется взвыть и сопротивляться еще сильней.