Сложно отвести взгляд, но смотреть на него не могу. Потому что видеть, как Семенов страдает оказывается невыносимым. Понятия не имею, что делать с этим чувством, оно слишком большое и тяжёлое, давит на грудную клетку, мешая дышать. Я должна помочь, но единственное, что могу — сидеть рядом и ждать. Это ожидание изматывает и мучает, вызывая удушье, как дым от пожара, но с ним не справиться, намочив ворот платья.
Не сумев ни уйти в свой номер, ни усидеть на месте, иду в душ, решив, что буду рядом на случай, если Семенову что-нибудь понадобится. Открываю воду и стою под горячими струями. Они стекают по лицу и плечам, смывая с меня этот нескончаемый день, дым, страх, ощущение, как Костя одной рукой удерживает меня над пропастью. Всё уходит вместе с водой, утекает в слив, оставляя после себя только усталость и странную пустоту, как в невесомости. Прижавшись лбом к прохладной кафельной стене и закрыв глаза, я думаю о том, что не смогла бы оставаться рядом с Семеновым во время его реабилитации. Просто не выдержала бы. Потому что смотреть на его страдания оказалось тяжелее, чем испытывать их самой.
[1] Трёхпалые ленивцы рекордсмены по медлительности даже среди своих.
Глава 31 Лучшее из обезболивающих
Bloody Roses — drunken night
Пропахшее дымом платье надевать не хочется. Запахиваю поплотней такой же, как у Семенова, халат, намереваясь уйти, если обезболивающее подействовало. Косте нужно отдохнуть, и мне тоже не помещает. Но вместо того, чтобы отправиться в свой номер, как и собиралась, зачем-то поднимаю с пола его вещи и аккуратно складываю в кресле. Застываю у дивана, гипнотизируя застывшего на нем мужчину взглядом. Вопреки ожиданиям, он не спит — слишком часто поднимается при дыхании грудь под халатом. Ворот распахнут, а в полумраке хорошо видны ключицы и оставшаяся на память о порванной цепочке тонкая полоса на шее. Я правда хочу уйти, но никак не могу себя заставить.
Ринка наверняка сказала бы сейчас что-нибудь одновременно колкое, ехидное и смешное, но в голове непривычно пусто и я осторожно опускаюсь на диван рядом с Костей. Секунду помедлив, касаюсь ладонью его плеча и легонько глажу сквозь ткань халата, боюсь сделать больней. Но Семенов не двигается и не открывает глаз, поэтому вскоре мои движения становятся уверенней, а пальцы пробираются под халат, скользят по груди и плечам, массируют напряженные мышцы. Сама прикрываю веки, изучая его наощупь. Вывожу непонятные узоры по гладкой упругой коже, ищу тонкие ниточки шрамов, которых не было раньше.
Костя не отталкивает и через какое-то время расслабляется. Дыхание становится глубоким и ровным. Ему приятны мои прикосновения. Что бы Семенов ни говорил, его тело все еще предательски реагирует на меня так же, как раньше. Словно не было этого ужасного года вынужденной разлуки. Костя тянется ко мне, неосознанно. В такие моменты, как сейчас мы оба одинаково беззащитны друг перед другом. Боль ушла и на смену ей пришло неприятное ожидание момента, когда Семенов снова меня оттолкнет. В том, что оттолкнет я почти не сомневаюсь, чувствую, как он собирается с силами, потому что сейчас, пока нежность потоком льется в него по кончикам моих пальцев, сделать это ох как непросто.