— Знаете, я ведь сама год назад убила бы Тихомирова, если бы не Костя.
— Я должен удивиться, Малина? — хмыкает Скворцов и переводит на меня насмешливый взгляд. — Ты вообще-то и меня год назад чуть не убила.
Тогда я считала, что Семенова больше нет. Это были ужасные полчаса, а Захар просто попал под горячую руку. Но я рада, что он не держит на меня зла за тот день.
— Не стану извиняться. Ты просто оказался не в то время не в том месте.
— Я и не жду. — Он смеётся и похлопывает меня по плечу, едва не расплескав на пол коридора содержимое кружки. — И не переживайте вы так. Костя его не убьет. Ему этого Крылов не простит, и Осипов — сегодня его дежурство. Пойдем, Малина, лучше чаю тебе сделаю? С медом.
И я не сопротивляюсь, когда, по-дружески приобняв, Скворчонок ведет меня в наш старый кабинет.
Глава 15 Навязчивые флешбеки
Premonition — Ana Dark
Трасса тянется бесконечной серой лентой, мокрой после недавнего дождя — пока мы были в следственном отделе он успел и начаться, и закончиться. За лобовым стеклом плывут синие весенние сумерки, разбавляя дорожную унылость багряными сполохами заката на горизонте. Туман наконец рассеялся, открыв цепь сопок, укрытых едва-начинающими зеленеть деревьями.
Попасть в отдел оперативников мы так и не успели. Покинув кабинет Тетерина, Костя решил, что на сегодня достаточно. Прощание с бывшими коллегами вышло коротким, но неожиданно теплым. Поняв, что Тихомиров остался жив и, кажется, даже цел, Пашка быстро успокоился. Пожимая Семенову руку на прощание, он смотрел на него с надеждой — мол, удалось хоть что-то вытащить из Валентина? Но Костя только покачал головой. Ни слова не сказал он и в машине, когда я, не выдержав, спросила напрямую.
«Не доставай его, Ли, — звучит в голове знакомым голосом сестры. — Так ты ничего не вытянешь. Нужен более благоприятный момент».
Значит, Семенов всё же узнал что-то от Тихомирова. Это знание заставляет его хмуриться, задумчиво постукивать пальцами правой руки по затянутому перчаткой протезу на левой и отводить взгляд на убегающую вдаль дорогу. Невольно слежу за Костей боковым зрением, а когда он запивает водой несколько таблеток понимаю: момент и правда неподходящий.
«Не жалей», — напоминает Ри, когда с моих губ уже готово сорваться участливое «как ты?»
Но жалость ли это на самом деле? Жалость предполагает неравенство, а это странное и трудно поддающееся объяснению чувство я впервые испытала в палате реанимации год назад. Настоящая пытка от осознания, что Семенову плохо, а я ничего не могу предпринять, чтобы это изменить, не могу разделить его боль. Отражение чужого страдания, которое почему-то воспринимается своим. Ри понимающе заявляет: