— Мне сказали, что ты больше не работаешь, — блеет Тихомиров.

— Вот именно, — с кривой ухмылкой кивает Костя. — Поэтому у меня больше нет никаких сдерживающих факторов. Уголовный кодекс разве что. Но мы с тобой не понаслышке знаем о том, как его нарушать.

— Кость, я не хочу, чтобы меня уволили, — неуверенно произносит Тетерин.

— Тебя не уволят. Мы просто поговорим.

Слово «поговорим» он при этом выделяет такой угрожающей интонацией, что Тихомиров съёживается на краешке стула. Напряжение нарастает с каждой минутой, становясь таким густым, что скоро его можно будет потрогать руками. Но помимо напряжения есть что-то еще. Ощутив это, я сама повторяю громче и уверенней:

— Выйдите.

Мой тон не терпит возражений и Тетерин, поняв, что союзника в моем лице не найдет, качает головой и выходит первым. Следом покидают кабинет опера и адвокат. Я ухожу последней, поймав взгляд Семенова и от этого взгляда сердце делает в груди мертвую петлю.

Драматизм ситуации вылился из кабинета в коридор и сковал мышцы. Не только мне, остальным тоже. И какое-то время мы стоим и нервно прислушиваемся к тишине за закрытой дверью.

— Пойду покурю, — бросает Мищенко и второй оперативник уходит вместе с ним.

Я успела заметить у Макара длинный шрам, неровной полосой перечеркнувший щеку от виска до подбородка — побелевший и затянувшийся. Скорее всего Мищенко получил его год назад, но продолжает работать и жить, как ни в чем ни бывало.

— Что у вас тут за собрание? — интересуется Скворцов, присоединяясь к нашему стоянию под дверью, а заметив меня, радостно добавляет: — Привет, Малина!

Пашка прижимает палец к губам, но тут же шепотом объясняет Захару происходящее, понимая, что иначе тот достанет расспросами. Скворчонок отпивает кофе из знакомой кружки, с которой не расстается и изумляется:

— И вы вот так запросто их оставили?

— А что я должен был делать? — возмущенно шипит Тетерин. — Если кто-то и может спорить с Семеновым, то Малина, а она предпочла его поддержать!

Он не догадывается, что меня Костя теперь тоже не слушает, но поддержала я его не поэтому. Есть другая причина, и я не собираюсь ее скрывать:

— Ты же видел, он почти прежний. — В горле внезапно пересыхает. Отобрав у Захара кофе, я отпиваю пару больших глотков. — А для того, чтобы его вернуть я готова пожертвовать сотней Тихомировых, как бы жестоко и цинично это ни звучало

— Ты никогда не стесняешься быть сволочью, когда тебе это выгодно, — невозмутимо комментирует Захар, отбирая кружку обратно. — За это я тебя и люблю, Малина.

Его «люблю» подразумевает под собой уважение, смешанное с любопытством. Но с некоторых пор я сама научилась относиться к Скворчонку положительно. Если у меня и есть друзья, то к ним точно относятся он, Осипов и Тетерин. Поэтому я легко признаюсь: