Это добавляет к паззлу загадок и тайн Арины еще одну деталь. Я всё ждала, пока она попросит сказать Фомину что-то важное, чего не успела сказать при жизни, но фразы поддержки были не тем. Потому что Фомин был не тем. Если и был кто-то, с кем сестра хотела бы попрощаться, кому хотела бы сказать что-то по-настоящему значимое — это не Олег. Это Богачев. Что ты сказала бы ему, Ри?

«Что обязательно пришла бы» — говорит она еле-слышно за шумом моего участившегося пульса.

— Она очень хотела прийти.

Богачев не комментирует. Встав с кресла, он отворачивается к окну. В напряженных плечах вытянутой в струну спине, и в этой неестественной, почти каменной неподвижности всё, что он не сказал Ри. Я ошиблась — мысли Арсения так и останутся письмами без адресата. Тишина затягивается. Глядя на него, понимаю: он борется с собой. Секунду, две, десять. А потом голос Богачева — ровный, сухой и почти безэмоциональный, возвращает нас в реальность:

— Говорят, у убийства был организатор. — Когда Арсений оборачивается, его лицо выражает исключительно деловую отстраненность, словно не похоронил он только что внутри себя нечто очень важное. — Когда вы найдете его, Алина, прошу вас, скажите мне кто он.

— Это будет непросто, — хмыкаю я, отодвинув эмоции на второй план. — Исполнитель отказывается называть имя, а сам он очень умело замел следы.

Богачев возвращается за стол, машинально, будто ничего не случилось, поправляет ручку в подставке. Взгляд карих глаз ничего не выражает, лишь челюсть сжата чуть сильнее, чем нужно.

— Я могу как угодно относиться к Семенову как к человеку, но как к профессионалу объективен: если он взялся кого-то искать — рано или поздно найдет. Порода такая — не отступится, пока не возьмет след.

Порода. Как у служебных овчарок. Семенов оценил бы метафору. Так было раньше, но какой он теперь? Не решаюсь делиться с Богачевым сомнениями, погрузившись вместо этого в воспоминания о том, как после погони по кладбищу Костя сам сравнил себя с псом, приносящим тапочки. Тот день сейчас кажется далеким и блеклым. Слишком много изменилось.

Из офиса Кристалла я ухожу лишь под вечер. На улице стемнело, а ливень превратился в мелкую морось. Ёжусь в Гелендвагене в ожидании, пока прогреется мотор и звоню Семенову, но он сбрасывает вызов, ответив коротким сообщением:

«Остаемся здесь. Завтра заеду к тяжким, встретимся у них в одиннадцать».

Костя умело отсекает все вопросы. О том, чем он был занят сегодня. Узнал ли что-нибудь? И главный: где и с кем он «остается»? Спрашивать бессмысленно, слишком уж сухой и колючий у сообщения тон. Таким отдают приказы подчиненным, он не предусматривает личного. Кажется, Костя просто винит себя за то, что сегодня, поддавшись эмоциям, примчался ко мне и в очередной раз спрятался за своей стеной.