«Мне жаль, Ли, — тихо произносит сестра. — Я просто видела, как мучительно ему находиться рядом с тобой и не смогла удержаться».

Лишь когда слезы начинают стекать по шее за воротник блузки, я понимаю, что плачу. Покачав головой, отворачиваюсь от Олега, чтобы уткнуться носом в Костину грудь. Ноги кажутся ватными и Семенов бережно прижимает меня к себе. Обнимает, пряча от всей несправедливости и жестокости этого мира, осторожно гладит по спине затянутой в перчатку железной рукой. Позволяет уткнуться носом в пахнущую метелью, сандалом и чистым снегом рубашку.

— Все будет хорошо, — шепчет он, и я слышу его сквозь шум чужих шагов и гул голосов.

Чувствую себя полностью обессиленной, выжатой, как грейпфрут в соковыжималке. К чему теперь Ринкины сожаления? Дело ведь даже не в том, что она избрала меня орудием мести, а в том, что не сочла нужным рассказать об этом.

«Прости меня, — раз за разом, словно мантру, покаянно повторяет сестра. — Просто ты всегда казалась слишком плохой актрисой. Я не могла тебе рассказать».

Ри никогда не была такой, циничной и жесткой. Она была позитивной и понимающей, доброй и отзывчивой, правильной и заботливой. Моя сестра — та, которую я знала, никогда бы так со мной не поступила. А эта, новая, уже не гибкий одуванчик, а колючий шиповник. Чертов Мартин Фробишер.

«Убийство меняет людей, Ли, помнишь? Да и мы с тобой не такие уж и разные, как тебе всегда казалось. Ты на моем месте поступила бы так же».

— Хватит, замолчи, — прошу я, но слова теряются где-то в мокрой от моих слез рубашке Семенова. — Исчезни, не хочу тебя больше слышать'.

Вокруг, судя по топоту и крикам, разворачивается целое представление, но я слишком глубоко нырнула в отчаяние, чтобы придавать значение чему-то еще. Слезы никак не желают заканчиваться, когда Костя осторожно приподнимает мое заплаканное лицо за подбородок:

— Давай я попрошу кого-нибудь из ребят отвезти тебя домой?

Он прав, у меня больше нет причин оставаться здесь. Косте нужно закончить работу, а он вместо этого возится здесь со мной. Да и безопасники ему сейчас, скорее всего, нужны, а оставлять Гелендваген ночевать на парковке не хочется. Поэтому, прерываясь на судорожные всхлипы, с трудом выговариваю:

— Сама доеду…

Но меня тут же накрывает новым страшным осознанием: раз Семенов всё же нашел организатора, значит он считает наш договор исполненным и завтра навсегда уедет, а у меня сейчас совершенно нет сил его переубеждать.

— Не переживай, я не уеду не попрощавшись, — с усмешкой, не тронувшей глаз, успокаивает Костя, словно по панике, отразившейся во взгляде, прочел мои мысли. — Идём, Мальвина.