В папином присутствии ворон не подлетит, но от добавки наверняка не откажется. Бросаю угощение, и он подлетает ближе, чтобы опередить собратьев по стае. Вместо того, чтобы есть, захватывает печенье клювом и взмывает в небо. Там на одной из высоких сосен у него гнездо. Вороны однолюбы — выбирают себе пару один раз и на всю жизнь. Я, кажется, тоже. Еще один довод вступить в стаю.

— Приехал, чтобы привезти жене цветы, — поправляет папа и моё внимание снова возвращается к нему. — Понятия не имел, что попаду на семейный совет.

Он говорит беззлобно, но по льду наших и без того непонятных отношений с хрустом ползет тонкая трещина. Мы ведь действительно сегодня спонтанно собрались всей семьей. Впервые за последние два года. Но вряд ли это хоть что-то значит. Мы с отцом всё так же далеки друг от друга. Примерно так же, как от тех, чьи имена теперь высечены в граните памятников. Опершись рукой о нагревшуюся на солнце плитку, поднимаюсь на ноги. От резкого движения перед глазами мелькают цветные точки:

— Если хочешь побыть один, я уеду.

В конце концов, будни — папино время. А я завтра снова совру что-нибудь на работе и вернусь. Цветные пятна, как от новогодней гирлянды всё ещё пляшут перед глазами. Морщусь, и, тряхнув головой сбрасываю наваждение. Касаюсь пальцами края Ринкиного надгробия. Мышцы сводит от неприятной слабости. С чего бы это? Я же завтракала сегодня. Кажется. А может, это было вчера.

— Нет уж, оставайся, — разрешает отец. Он берет розы в руки, в надежде, что я сяду на скамейку с ним рядом, но упрямство не позволит мне признать, что я еле стою на ногах. — Заодно расскажи, Алина: чтотеперь держит тебя на этой работе?

Криво усмехаюсь. Этим вопросом заканчивается практически каждый наш разговор. В том, сколько раз папа задавал мне его, я успела сбиться со счета. Но на этот раз вопрос сформулирован неверно, а ответ спрятан куда глубже обычного. Стоило бы спросить о том, что вообще держит меня в этой жизни, последним и единственным удовольствием которой остались поездки на кладбище? Жалость к отцу? Он и без того потерял слишком много? Надежда, за которую я так долго цеплялась, за этот год почти иссякла, истончилась, и грозит вот-вот оборваться. Что я стану делать, когда это наконец произойдет?

— Ничего, пап. Теперь — ничего, — смиренно признаю я и качаю головой. — Но это вовсе не значит, что я готова ухватиться за возможность влезть в управление Меркурием. Я не готова.

— Но ты всегда была достаточно смелой для того, чтобы браться за что-то новое, даже не чувствуя полной готовности, — философски подмечает он. — Это ключевой навык для личностного роста.