Костя отворачивается к окну. За стеклом всё тот же серый и тягучий утренний туман. Он ещё не рассеялся, но уже начал редеть, открыв смутные очертания моря внизу и высоток по соседству, торчащих из дымки обломками другого мира. У Семенова внутри такие же обломки. И у меня.

— Слишком много вопросов, — отрезает он, а линия сжатой челюсти такая четкая, словно Костя не настоящий, а нарисованный грубыми линиями грифеля на холсте. Или на граните, как Рина.

Семенов не станет отвечать, оставив то, что произошло между ним и моим отцом втайне. Это что-то личное и скорее всего связано с расследованием дела об убийстве моей сестры. Что-то, что успело сделать Семенова персоной нон-грата для Владимира Малинина и Меркурия. Папа считает, что я должна сама догадаться, но у меня не получается.

— Тогда скажи, почему ты передумал? — меняю я тему. Этот ответ мне нужен больше. Не для дела, для себя.

— Потому что в Меркурии и правда кто-то настроен против тебя. — Он поворачивается, и в его взгляде появляется что-то живое, прежнее. Не азарт — он исчез вместе с улыбкой, но что-то похожее. Привычка, долг, или просто желание сделать что-то правильное. — Вполне вероятно, что Тихомирова на Рину натравил тот же человек. Мы выясним, кто он.

— А потом ты уйдешь?

— Уйду. — Он кивает на разбросанные бумаги. — Хватит ковыряться в мусоре. Давай лучше вызовем уборщицу. А я пока осмотрю твой кабинет.

Он меняет тему слишком нарочито. Боится, что я начну спорить, умолять, снова плакать? Или что не сможет уйти, если я попрошу остаться?

Признав его правоту, я соглашаюсь. Виктория обещает прислать клининг в течение часа, а мы возвращаемся в мой кабинет, где пахнет безумием, усталостью и кофе, который я больше не стану пить. Я скидываю туфли и с ногами забираюсь в кресло, наблюдая за Костей.

Он бродит по кабинету, рассматривая его с профессиональным любопытством. Останавливается у стеллажей, пока я тайком разглядываю его левую руку. Протез скрыт под перчаткой и длинным рукавом свитера, но иногда, при определенном повороте, ткань обтягивает что-то неестественно ровное, жесткое. Мне интересно: как протез работает? Где крепится? Как Семенов им управляет? Больно ли ему?

Можно было бы спросить напрямую, но я не решаюсь. Грань между любопытством, сочувствием и жалостью слишком тонкая. А Семенов снова воздвиг, между нами, стену и не поранившись о края колючей проволоки мне за нее не пробраться.

— И отец так просто на это согласился? — спрашиваю я, чтобы нарушить тишину.

— Почти. — Костя останавливается у окна, смотрит на серое небо. — Я пообещал пореже попадаться ему на глаза и соблюдать офисный дресс-код.