Прежнему Семенову — начальнику отдела по раскрытию тяжких и особо тяжких преступлений это было под силу. Таким он был при нашей первой встрече. В идеально выглаженной форменной рубашке, с закатанными рукавами. Стильный, уверенный, неотразимый. Таким я его запомнила и таким ищу в этом новом, чужом, сломленном мужчине.

— Будешь носить деловые костюмы? — Вспомнив о небольшой спортивной сумке, с которой он приехал, я заинтересованно вскидываю подбородок. — Ты ведь не брал с собой ничего подходящего. Хочешь, выберем вместе?

— Не хочу. — Он даже не оборачивается. — Я в состоянии справиться с этим сам.

— А пуговицы? — вырывается у меня раньше, чем я успеваю подумать. — Кто будет тебе их застегивать?

Плечи Семенова напрягаются еще сильнее. Он ведь тогда случайно обмолвился, посчитав пуговицы аргументом для отказа. А теперь я сама его этим задела, пусть и неумышленно. Мы словно играем в морской бой и только что я подбила его корабль. Однопалубный или двухпалубный? Кажется, во мне всё ещё жив следователь, живущий по принципу «всё сказанное вами может быть использовано против вас».

Но, повернувшись, Костя выглядит почти невозмутимо:

— Попрошу персонал Меркурия. Администратора или горничную. Уверен, мне не откажут.

Блииин. Лучше бы не спрашивала. Он ведь только что тоже меня ранил — безжалостно подбил трехпалубный крейсер. Сознание уже услужливо рисует картинки, на которых девушка с ресепшена, с плотоядной улыбкой поправляет Семенову воротник рубашки. Она так близко и прикасается к нему, смотрит в глаза…

— Нет уж! — выпаливаю я резче, чем я планировала. Внутри поднимается волна — не ревности, нет. Чего-то другого. Страха, что пока я буду стоять и ждать за стеной, Костя впустит в свою жизнь другую женщину, с которой его не связывает ворох болезненных воспоминаний. Ей не придется преодолевать преграды, она просто придет с другой стороны — той, которая мне недоступна. — Я сама буду приезжать к тебе, чтобы их застегивать!

Костя молчит. Еще и смотрит так, будто я сказала что-то неприличное.

— Не надо. — Его тон становится жестче. — Мы договорились, что отношения между нами будут только рабочими. Пусть так и остается.

От моего трехпалубного крейсера осталась всего одна клетка. Семенов не просто ставит меня на место — он защищается. Боится, что я ворвусь в его одиночество, увижу его таким, как есть и стану жалеть. Но я не стану.

— Да ты, оказывается, вообще не собирался здесь оставаться! — я поднимаюсь и злость, впитавшаяся в меня в кабинете Корсакова, вырывается наружу. Обвинения летят новыми военными снарядами, и я не могу их остановить. — Ты планировал сегодня же уехать обратно! Поэтому и вещей не взял!