Лифт движется вниз бесшумно и слишком быстро. Будь у меня больше времени, смена темы получилась бы не такой резкой, но времени у меня нет:

— О чем вы с Ариной говорили в последние месяцы перед ее смертью? — Попытки найти момент, с которого мы с сестрой окончательно отдалились напоминают гадание на кофейной гуще: — Конец августа? Сентябрь?

Была ведь у Ри какая-то тайна и я почти уверена, что Волковой о ней известно, но она коротко и неохотно бросает:

— О проекте.

— Лер, — в моем голосе слишком явная мольба. Дверцы лифта открываются и приходится идти быстро, чтобы не отставать от собеседницы. — Если ты знаешь что-то, что может помочь найти того, кто стоит за ее убийством… пожалуйста скажи мне.

— Во-первых, — Она резко останавливается и по нахмуренным бровям не похоже, что Волкова прониклась моими увещеваниями. — Это не мой секрет. Во-вторых, он точно никак не связан с убийством. А в-третьих, если Ри сочла нужным не говорить тебе, то и я не стану.

Она направляется к белому Гелендвагену на парковке Талассы, а я иду к своему — черному, ворча себе под нос заковыристые ругательства. Ощущение, будто весь мир разом ополчился против меня. У всех свои тайны, принципы и обиды, а у меня нет сил, чтобы со всем этим справиться.

Время до вечера провожу на объекте. Брожу среди голых стен, смотрю, как рабочие сдирают старое, готовя место для нового. Пыль оседает на одежде, цементная крошка хрустит на зубах и под подошвами. Я вдыхаю этот запах разрушения и думаю о том, что, наверное, моя душа сейчас выглядит так же — голая, ободранная и пустая. Эйфория от приезда Семенова прошла, а сейчас он, хоть и ближе, чем раньше, но по-прежнему недосягаем.

Дней до Костиного отъезда уже не двадцать один, а двадцать. Они пролетят так же незаметно, как и сегодняшний, а мы вместо того, чтобы сблизиться, лишь отдаляемся еще больше. Стоило бы смириться и поехать домой, но я еду в Меркурий, чтобы через час, потраченный на сомнения и дорожные пробки несмело застыть перед дверью триста одиннадцатого номера.

Будь я прежней, не раздумывала бы ни секунды, но я стою, не решаясь постучать. Костя открывает сам, каким-то образом ощутив мое присутствие.

— Мальвина? — он удивленно замирает по ту сторону дверного проема.

На Семенове серо-голубой лонгслив и спортивные штаны. Стараюсь не думать, кто расстегивал ему пуговицы рубашки. Блиииин. А есть ведь ещё пуговица ширинки…

— Как прошло… с Корсаковым? — выдаю я первую, пусть и не самую логичную причину своего внезапного появления на его пороге его номера.

Как он сумел оттолкнуть меня так сильно, что приходится выдумывать оправдания для визита к мужчине, с которым мы вместе жили, спали и ели жареную картошку из одной сковороды?