Я наклоняюсь, чтобы ее камера сфокусировалась, улыбаюсь ей натренированной улыбкой, оставляю свои руки при себе и рассеянно киваю.

Ее улыбка гаснет, затем она снова растворяется в толпе. Больше дисциплины. Еще больше пустоты.

“Хорошая пробежка”, - говорит Беллини позади меня, хлопая меня по плечу. Его улыбка натянутая, натренированная, но в глазах читается что-то почти искреннее. “Чисто катаюсь на лыжах по Тринклю. Впечатляет.

“ Спасибо, ” говорю я, и это падает, как камень. Его похвала должна согревать, но не согревает. Это на моей совести.

Холод поселяется у меня в груди, такой, что мне хочется наброситься на него, просто чтобы что-то почувствовать. - Прибереги спортивное поведение для камер, Маттео.

Его брови хмурятся, на лице мелькает замешательство. Он начинает отвечать, потом замолкает. Просто отступает назад, поджав губы, как будто не уверен, что его ударило.

Мне должно быть жаль, но, несмотря на его историю с Катариной, несмотря на нашу битву за земной шар, он честный соперник, порядочный парень. Но сегодня мне не хочется вести себя как взрослой.

Я прохожу мимо, увешанный медалями, шум уже стихает. Эта победа на вкус как пепел.

***

Хинтерстодер, Австрия, 18 марта

Томас

Десятое место. Цифра мигает на доске, как оскорбление.

Второй скоростной спуск за один уик-энд, и я не смог сохранить форму еще ни на один чертов день.

Мартин не договорил. Нико выиграл одиннадцатый. Никто не улыбается. Ни тренеры, ни физиотерапевты, ни даже восковая команда, которые обычно находят шутку во всем. Вся команда погружена в мрачное настроение, бормочет, дуется, пинает снег.

И я чувствую, что это моя вина. Во всем.

Предполагается, что я лидер. Тот, кто поддерживает их, поднимает их. Это то, что они мне сказали. Это то, во что верят камеры. Но опять же, они также говорили, что я слишком молод, слишком покладист, просто безрассудный талант к лыжам. Теперь я одновременно слишком молод и слишком стар, слишком легок и слишком тяжел. Я даже сам не могу держать себя в руках, так как, черт возьми, я должен нести кого-то еще?

В прошлом это было естественно. Сейчас ничего не происходит.

Гнев нарастает, как лед, трескающийся в моей груди. Я стаскиваю ботинки, швыряю их на пол и набрасываюсь на Романа, прежде чем успеваю остановиться.

"Эти лыжи бегут не так, как раньше", - рявкаю я. "Ты что-то изменил, не так ли? Они чувствуют себя мертвыми".

Роман медленно выпрямляется, руки все еще на стойке, глаза спокойны, как камень. В течение многих лет он настраивал мои лыжи и поддерживал меня во время побед и поражений, никогда не тратя слов попусту.