Но я знаю. Я хочу, чтобы он был так же безрассуден со мной, прижал меня к ближайшей стене, чтобы его дрожащая рука нашла успокоение у меня между ног.
Тишина затягивается.
Я должен что-нибудь сказать. Спросить, все ли с ним в порядке. Похвалите реплику. Притворись, что я не чувствую, как чувство вины подступает к моему горлу.
Раньше эти моменты были другими.
"... может быть, если я буду кататься на лыжах еще лучше, ты, наконец, прекратишь притворяться и сорвешь с меня одежду".
Именно это он сказал на вечеринке в Валь д'Изере, и воспоминание о том, как его палец скользнул по моему горлу, заставляет меня сильнее сжать бедра.
Так почему я не могу посмотреть на него? Почему все снова стало таким странным? Неужели я начала слишком сильно заботиться о нем, чтобы наслаждаться его героическим безрассудством?
Камера трансляции поворачивается к нам и увеличивает изображение. Я ловлю это краем глаза — горит красная лампочка, линзы блестят на солнце. Я слегка отодвигаюсь от него, меняю позу и стряхиваю воображаемую ворсинку со своего рукава.
Только для камер. Для оптики.
Боже, я ненавижу себя даже за то, что думаю об этом.
Затем мимо проходит Маттео.
Все еще в своем гоночном костюме, шлем снят, влажные волосы зачесаны назад, челюсть плотно сжата. Его улыбка резкая.
"Адская пробежка", - говорит он Томасу. "Дерзкая линия".
Он не останавливается. Не ждет ответа. Комплимент звучит как пощечина.
Томас не реагирует на это. Он просто слегка приподнимает подбородок.
Взгляд, которым он одаривает Маттео, - наполовину признание, наполовину победа.
И это слишком самодовольно.
Вот тогда до меня доходит.
Я ничего не выдумываю.
Этобыло обо мне.
И теперь я не знаю, польщен я или в ужасе.
Иисус.
Что я наделал?
И самое главное, как мне это исправить?
Вестибюль почти пуст. Большинство гонщиков наверху, техники в баре, журналисты гоняются за цитатами, которые они смягчат за долгие часы в дороге. Мы уходим еще до того, как нам подадут ужин.
И вот он здесь.
Томас.
Наконец-тоя один.
Сидит на краю кожаного дивана, положив руки на колени, и смотрит на языки пламени, как будто они ему что-то должны. Его собранная сумка уже стояла у ног, телефон в руке, вероятно, он читал поздравительные послания.
Я нерешительно стою на краю ковра, постукивая пальцами по бедру.
Я мог бы оставить это в покое. Пусть день сложится так, как он есть; давайте оба соберемся с силами на предстоящей неделе. Но эти слова не давали мне покоя с тех пор, как закончилась гонка.
Я подхожу ближе.
Он слышит меня, слегка поворачивает голову.