Я говорю себе, что это прекрасно. Даже хорошо. Лучше, если мы этого не будем делать. Она слишком сильно меня отвлекает.

Поскольку я здесь, предполагается, что я самый веселый. Сердце команды. Парень, который выигрывает, смеется и очаровывает после ужина. Вместо этого я смотрю на пустой стул через стол, задаваясь вопросом, как женщина, которая даже не моя, может заставить меня чувствовать такую гребаную пустоту.

Я встаю. Оставляю бутылку, не обращая внимания на хлопки по спине.

Снаружи тихо падает снег. Фейерверк разрывался над головой в яркой, необъятной тишине, как свет без звука, как праздник без чувства.

Я прислоняюсь к деревянным перилам, засунув руки в карманы пальто, тяжело дышу.

У меня немного кружится голова. Ладно, так что да, я пьян. Человек всегда говорит об этом только после нескольких шагов.

Я пьян и зол. Не только на нее. На себя. За то, что оказался в этом свободном пространстве. За то, что нуждался в ее глазах, как в кислороде. За то, что позволяю этой ее глупой полуулыбке преследовать меня в постели каждую ночь, в моей голове, а не в реальной жизни.

Я пьян, но не от пива. Даже от шнапса, который мы пили раньше. Я пьян от нее. Пьян от адреналина. Опьянен призраком Бормио, все еще горящим в моей крови.

Господи, Бормио.

Этот холм чуть не съел меня заживо. И я бросился на него, как будто мне нужно было что-то доказать, потому что я это сделал.

Я катался на лыжах как человек, которому нечего терять; полная атака, никакой пощады. И когда я пересек эту черту.Когда я сидел в красном кресле, мои ноги все еще подергивались от почти промахов, мой мозг все еще кричал от сжатия, я хотел ее.

Плохо.

Не та ее спокойная, стратегическая, отстраненная версия, которую я обычно вижу в палатках прессы. Не та, у которой аккуратные волосы и язвительные реплики. Я хотел получить сырую версию, ту, что была за закрытыми дверями. Та, кто стонет мое имя и царапает мою спину, как будто не может насытиться мной. Я бросился с того холма; она должна была сдаться.

В тот момент я был на взводе, чувствовал себя живым.

Если бы я увидел ее тогда, если бы мы были одни в той финишной палатке, клянусь Богом, я бы прижал ее к ближайшей стене и поцеловал так, словно только что вернулся с войны, потому что именно так я себя чувствовал. Как выживание. Как завоевание. Как огонь.

Я бы погасил этот огонь влажностью, которую она ощущает между ног, той, которую она безнадежно притворяется, что контролирует.

Но я не видел ее одну. Позже. Только после того, как я спустился вниз настолько, чтобы разозлиться. Потому что, когда она, наконец, нашла меня, она села и сказала: "Больше так не делай".