Я не смог удержаться. Мои ноги превратились в глыбы льда, плечи промокли насквозь, и я начал терять чувствительность мочки одного уха.

Я сел и обхватил чашу обеими руками, как паломник, достигший спасения.

Я чувствовал себя смутно преступником из-за того, что выпил чей-то недопитый чай. Но кухня была закрыта, моя гордость сморщилась и замерзла, и я нуждалась в тепле больше, чем в достоинстве.

И я выпил это.

Спокойно. Медленно.

Потом я поднялся по лестнице, слишком замерз, чтобы ждать лифта.

Я трижды возлюсь с картой-ключом, прежде чем она поддается, как обиженный ребенок. Дверь распахивается навстречу темноте и слабому запаху отеля: постельное белье, пластик мини-бара и поражение.

Я бросаю клатч где-нибудь рядом с креслом. Куртка следует за мной, приземляясь кучей, как будто она тоже выдохлась. Мои каблуки сбрасываются со вздоха, который кажется непропорциональным, пока я не понимаю, что весь последний час сжимала пальцы ног, как будто они пытались выползти из моих ботинок.

Бутылка вина от одного из спонсоров, та, которую я не открыла перед свиданием, все еще стоит на комоде, издеваясь надо мной. Я наливаю щедрый бокал, даже не проверяя этикетку, позволяя темно-красному напитку бурлить, как кровь.

Потом я останавливаюсь.

Я смотрю на свое отражение в окне. За окном пустая ночь, только призрак женщины в мокрой блузке, со спутанными волосами и слишком большим количеством мыслей.

Где-то между нерешительным гламуром и наполовину замерзшей походкой я потерял нить того, кем я пытался быть сегодня вечером.

Я беру планшет с прикроватной тумбочки, провожу по нему пальцем, который все еще кажется негнущимся. Уведомления мигают. Разряжен аккумулятор.

Ты тоже, малыш?

Вверху светится одно сообщение, прикрепленное булавкой.

Томас, несколько дней назад:

- Ты не похожа ни на одну другую девушку.

Мой желудок сжимается. Напряженный, низкий и усталый.

Я шепчу это, прежде чем успеваю остановить себя: "Тогда почему ты обращался со мной так?"

Разумеется, никто не отвечает.

Я делаю глоток вина. Оно сухое. Горькое. Нравится быть правым.

Затем я заползаю на кровать, натягиваю одеяло на плечи, как броню — или сдаюсь, я не уверена, что именно — и сажусь на край, свесив ноги, держа стакан в руках.

Я не знаю, хочу ли я плакать.

Или закричать.

Или спать.

Я просто знаю, что больше не хочу этого чувствовать.

***

Томас

От флуоресцентных ламп в конференц-зале у меня уже начинает болеть голова, а я нахожусь внутри всего двенадцать секунд.

Я опаздываю. Не драматично, не оскорбительно. Ровно настолько, чтобы подчеркнуть то, чего я не пытался добиться.