— Останешься? — спросила я.

— Если пустишь.

— Кухня твоя, — сказала я. — Лавка у печи твоя. Постелю я тебе сама.

Я достала из шкафа чистое полотно, бросила ему на колени. Он поймал его одной рукой и впервые за три ночи улыбнулся одним уголком рта.

— Я буду здесь, — сказал он. — Спасибо.

— Не за что, — ответила я. — Это мой дом.

Я задула свечу на столе, оставив только ту, что горела у печи. Огонь отбросил его тень на стену, и я села рядом, плечом к плечу, не касаясь, но близко. На полке под зеркалом лежали медная печать с тонкой трещиной по краю, браслет Роана в тряпице, ключ от оранжереи, серебряная пластинка реестра. Утром мы пойдем в палату и вернем двенадцать имен. А пока я сидела рядом с человеком, который отдал за моих детей свой последний голос, и впервые за долгое время не хотела уйти.

Утро пришло с тем мокрым светом, от которого болят виски и хочется вымыть пол заново. Я стояла у печи, когда за окном послышалсяось шарканье лопатой, и через минуту на крыльцо вышел Рыжик в одной рубашке, с красными ушами и горячим пирожком в руке, который Нора сунула ему в карман через форточку.

— Снег валит, — сказал он, сунул нос в кухню и уставился на полку, где лежала печать. — А это что, золотое?

— Медное, — ответила я. — Не трогай.

— Я и не трогаю. — Он утащил пирожок обратно на крыльцо, и я слышала, как он чавкает, глядя на пустой двор.

Я открыла сундук под люком, достала жестяную коробку и высыпала двенадцать браслетов на чистое полотно. Двенадцать медных ободков с разной гравировкой: еловая ветвь, три точки, лист, две волны, круг, звезда, крест, олень, лоза, птица, полумесяц, и сломанный одиннадцатый, который я так и не собрала. Я разложила их по порядку реестра, потом по ожогам, которые мы с Ларсом срисовали вчера, и каждый лег рядом со своим узором. Совпало десять. На двух гравировка была стерта, и я не знала, чьи они.

Роан вошел в кухню в той же нижней сорочке, с перевязанной тряпицей ладонью, и встал за моей спиной.

— Двенадцать, — сказала я, не оборачиваясь. — Десять совпали с ожогами. Два без гравировки.

— Двое, — сказал он, — которых привезли уже со стертым узором. Их привезли последними.

Я положила палец на сломанный браслет.

— Этот не собрать, — сказала я. — Половина у тебя в кармане, половина здесь. Но рисунок совпадает с ожогом Олли, а гравировка та же, что у тебя на спине. Это значит, что браслетов было больше, чем двенадцать. Кто-то снял свой раньше, и его имя ушло.

Роан молча кивнул.

— Исса, — сказала я. — Ей было пять. Ты говорил.

Он отвернулся к окну, и я не стала смотреть ему в лицо. Я знала, что он плачет без слез, и знала, что трогать его сейчас нельзя.