— Целительница, — сказала она. — Я пришла назвать имя внука.
Я спустилась к ней, взяла под руку, ввела в сени. Роан вышел из кухни, остановился, посмотрел на нее, кивнул.
— Брин, — сказал он. — Спасибо.
— Не за что, — сказала она. — За мной долг.
Мы посадили ее к печи, дали полотенце, кружку с горячей водой. Она пила и смотрела на огонь.
— Его звали Роан, — сказала она наконец. — Мой внук. Роан Кель. Он сгорел в четыре года. Его брат выжил, потому что браслет не успели надеть. — Она показала на стол, где лежал медный ободок.
Я посмотрела на браслет. Потом на Роана. Он стоял у стены, без плаща, с пустой цепью на груди, и у него дрогнули руки.
— Брин, — сказала я. — Вы расскажете это наблюдателю?
— Расскажу. И назову имя. И скажу, кто его украл.
Я взяла со стола браслет Роана, завернула в чистую тряпицу с запахом лаванды и положила в саквояж, в боковой карман. Роан проводил его взглядом и ничего не сказал.
До палаты мы дошли втроем: я, Роан, Брин. Ларс ждал у крыльца с папкой, расписка лежала сверху, засунутая между двумя листами описи. Нас пустили без слова, секретарь только посмотрел на наши лица и отступил.
На втором этаже у двери кабинета Маркуса стоял человек в сером кафтане с гербом короны на груди. Королевский наблюдатель. Он посмотрел на нас, на саквояж, на Брин, кивнул.
— Войдите, — сказал он.
Я вошла первой.
Глава 18 Печать на ладони. Последний ключ
Утро начиналось не с чая, а с чужих шагов в коридоре. Я услышала их еще из-за полога: тяжелый шаг Марты, легкий Олли, и между ними чужой, слишком ровный, как отмеренный по линейке. Я натянула чистую рубашку, затянула шнурки и пошла на крыльцо, потому что в моем доме чужие шаги не должны были появиться раньше моего взгляда.
На крыльце стоял Роан без плаща. Цепь на его груди висела пустая, печать остыла и не звенела, когда он переступил с ноги на ногу. За его спиной стоял Ларс Вельт в своей темной куртке, с кожаной папкой подмышкой, и Тиса, которая сжимала рукав рубашки так, что белели костяшки. Марта вынесла им три чашки, поставила на перила и отошла, не задав ни одного вопроса. Чужих в моем доме встречали чаем, не криком.
— Ты сегодня поедешь в малый совет, — сказала я, и голос у меня был ровный, без учительской мягкости Маркуса, без хрипоты, которая пришла после бессонной ночи. — Ты пришел просить меня поехать с тобой или сказать, что я остаюсь?
Роан не ответил сразу. Он поднял чашку, отпил, поставил обратно и только тогда посмотрел мне в лицо. Я знала, что он не спал третью ночь, что на скулах у него синева, а под правым глазом лопнул сосуд, потому что он сам вчера налегал на бумаги, пока я варила мазь. Он считал, что у него есть время, и ошибся.