— Ты не хочешь ехать со мной в малый совет, — сказал он. — Ты хочешь, чтобы Маркус сам запер себя.

— Я хочу, чтобы он произнес цену вслух. Тогда цена будет его, а не твоя.

Тиса вложила свою руку в мою ладонь, и я почувствовала под тонкой кожей след от ее первого ожога, уже бледный, уже почти свой. Олли стоял на крыльце в дверях, прижимая к груди медный ключ от оранжереи, и молчал. Это было его первое утро без превращения за две недели. Я не знала почему, но подозревала, что он знал.

Марта вытерла руки о передник, посмотрела на Роана без улыбки и без жалости и впервые сказала ему:

— В спальне на столе лежит чистая рубашка. Бурая от мази не подойдет для палаты.

Роан кивнул и пошел в дом. Я слышала, как по лестнице поднимаются его тяжелые шаги, и понимала, что он идет за рубашкой, а не за мной. Это было правильно. Сегодня он ехал в палату не как инспектор и не как мой мужчина. Он ехал как человек, который отдал последнее право, чтобы двенадцать детей перестали гореть по ночам.

Перед палатой я остановилась у фонарного столба, потому что сердце ушло в горло и не хотело возвращаться. В кармане передника лежал браслет Роана, завернутый в чистую тряпицу, и под ним протокол Ларса с двумя подписями. Саквояж оттягивал плечо: внутри кожаная папка с письмом об увольнении, футляр с кольцом, платок Роана, который я так и не отдала, и серебряная пластинка реестра. На мне была та же рубашка, в которой я варила мазь, только чистая, и это было правильно: я не должна была прятаться за новой тканью.

— Идем, — сказала я, и первая шагнула к двери палаты.

Привратник узнал Роана, отступил на полшага и доложил о нас, не дожидаясь, пока мы поднимемся. Маркус ждал вчера. Сегодня он не ждал, потому что думал, что ночь сделает за него всю работу: Роан передумает, я испугаюсь, дети останутся в приюте без имени. Ночь сделала другое. Она сделала шрам на его спине и подпись Ларса под моим протоколом.

На втором этаже пахло воском и старой бумагой. Секретарь открыл дверь кабинета, не стуча, и я вошла первая, не дожидаясь приглашения. Маркус стоял у окна в темном кафтане, с чашкой чая в руке, и смотрел на крыши нижнего города так, словно считал их. Я положила саквояж на стул для посетителей, не раскрыла его и не села. Это была его территория, его кресло, его право смотреть сверху, и сегодня я отказалась от этого права первой.

— Марта передала шкатулку с серебряной пластинкой? — спросила я вместо приветствия.

Он обернулся. Голос у него был мягкий, почти отеческий, но я уже знала цену этой мягкости: ею он учил меня десять лет назад молчать, когда я видела лишнее.