Я развернула. Почерк был ровный, без завитков, и я сразу узнала руку Ларса Вельта, молодого поверенного, который еще не научился прятать страх в канцеляризмы. В бумаге говорилось, что палата опеки требует от временной хозяйки приюта Вейн явиться завтра к десяти утра с документами на право лечения, с книгой учета детей и с доказательствами устранения нарушений, указанных инспектором короны. Внизу стояла подпись Маркуса Дейна и его гербовая печать.
Я перечитала дважды. Завтра к десяти. Это значило, что у меня оставалось меньше суток, чтобы добраться до палаты, найти бумагу, которой у меня не было, и решить, отвечать ли на вопросы Маркуса Дейна в мундире моего бывшего наставника. И Роан об этом знал, потому что он сидел сейчас в моей кухне, и Олли держал его за колено, и они оба смотрели в окно, и я не могла себе позволить вернуться и сказать, что все сроки кончились.
Я сложила бумагу, спрятала в папку рядом с письмом об увольнении и пошла обратно, не сбавляя шага. У меня оставалось полтора часа, чтобы решить, кого я повезу в палату завтра, и я уже знала, что Роан поедет, даже если придется сказать ему об этом при детях.
Глава 4 Общий обед
Ладонь Олли под моими пальцами горела сухим жаром, и я знала, что до рассвета осталось не больше двух часов. К утру ожог доберется до локтя, а там и до сердца недалеко.
— Нора, кипяток и чистую тряпицу, — сказала я, не отрываясь от рисунка на коже. — И ты, Марта, запри сени.
Кухарка поставила чайник, экономка задвинула засов. Роан остался у стены — он сам не понял, что перестал быть инспектором в этой комнате, и мне не было сил его поправлять. Вчера он показал Олли свой ожог-кольцо, и мальчик впервые за неделю сам протянул руку. Этого хватило, чтобы у двери остался чужой мужчина в расстегнутом мундире.
Олли сидел на краю лавки, босой, в рубашке с чужого плеча. Подпалина на спине была похожа на выжженный папоротник — три листа, звезда между ними и точка, вторая, третья. Я перерисовывала этот узор вчера в своей тетради, и он совпал с гравировкой на двенадцатом браслете с точностью до линии.
— Дыши ровно, маленький, — сказала я. — Будет щипать.
Роан шагнул ближе. Не к ребенку, к полке, где лежала коробка с браслетами. Я не успела остановить его руку — он взял двенадцатый браслет, повернул к свету. На внутренней стороне олово было стерто до блеска, но линии проступали, как шрам под кожей.
— Это его, — сказал Роан тихо. — Это его имя.
— Положи на место, — ответила я, не поднимая головы.
Он не положил. Сжал браслет в кулаке так, что побелели костяшки, и я впервые увидела на его лице не регламент, а ту самую злость, которую прячут от детей.