— Я перевязала, — сказала Марта, не оборачиваясь. — Он проснулся, закричал, и твой инспектор его держал. Не плакал, не бегал по комнате, просто сидел рядом и держал его за руку, пока я варила отвар. Я думала, будет хуже.

— Где он сейчас? — спросила я.

— На крыше, — сказала она, и в ее голосе впервые за день не было ворчания. — Чинит дымовую трубу. Кричит, что это не его дело, но чинит.

Я поднялась на чердак, и лестница скрипела подо мной так, будто жаловалась. На крыше сидел Роан, без мундира, в одной рубашке с засученными рукавами, и труба под ним была уже обмотана свежим жгутом. Лицо у него было в саже, и когда он обернулся, я увидела, что он не улыбается, а ждет.

— Завтра к десяти, — сказала я, не здороваясь, и протянула ему письмо. — В палату. С документами, которых у меня нет.

Он взял бумагу, прочел, не садясь, и я видела, как его пальцы на мгновение сжали край листа.

— Я поеду с тобой, — сказал он.

— Ты не можешь, — ответила я. — Ты инспектор, который пришел меня закрыть. Если ты появишься в палате рядом со мной, Маркус Дейн запишет это в журнал как давление на свидетеля.

Он сложил письмо вдвое и спрятал в карман рядом с моим платком, и от этого жеста у меня перехватило горло, но я не подала виду.

— Тогда я напишу рапорт, что нарушения устранены, — сказал он. — С датой вчерашнего дня. Пусть попробуют доказать, что я был на крыше, а не в приюте.

— Ты понимаешь, что это подлог? — спросила я.

— Понимаю, — ответил он. — Поэтому подпишу его сам. Без свидетелей.

Мы стояли на мокрой крыше, и дождь уже не капал, а сыпал, и я видела, как вода стекает по его лицу, смывая сажу, и не могла понять, зачем человек, у которого есть печать и три места в совете, готов испачкать себе карьеру ради двенадцати детей, которых он вчера собирался закрыть.

— Спускайся, — сказала я. — Простудишься, и тогда ты точно никуда не поедешь, даже если захочешь.

Он спустился первым, и я слышала, как под его ногами стонет лестница, и потом видела, как он проходит мимо спящих детей, не разбудив их, и садится у печки, и Марта молча ставит перед ним чашку с моим отваром.

Я стояла у окна, не снимая мокрого платка, и смотрела, как он пьет, и понимала, что завтра мне придется ехать в палату одной, с подложным рапортом в кармане и без мази, потому что я отдала последнюю банку аптекарю в долг, и что эта поездка будет стоить мне либо свободной практики, либо его места в совете, и я еще не знала, что из этого страшнее.

За стеной, в комнате без номера, скрипнула половица, и я вздрогнула, и Роан поднял голову, и мы оба посмотрели в сторону коридора, где никого не было, но кто-то был.