Он помолчал. Я видела, как он кладет тетрадь в карман, и знала, что чувствую сквозь ткань: тяжесть бумаги и тепло чужой руки.
— Знаю, — ответил он. — Там стоял сундук с реестром имен. Пустой.
— Кто вынес?
— Тот, кто продал.
Мы стояли в коридоре, и в этом коридоре пахло холодным деревом, его рубашкой и моим страхом. Я сжала ключ от подвала в кулаке, и металл врезался в ладонь, и это было хорошо, потому что боль возвращала меня к работе.
— Завтра, — сказала я. — Прачечная, крыша, печь, перекличка, лекарства, дети. И список нарушений, в котором я сама себя перечеркну. Послезавтра — твоя печать или твой отказ.
— Мой отказ, — поправил он. — Печать ставится молча.
Я кивнула и пошла к лестнице, и на третьей ступеньке услышала, как он сказал вслед:
— Платок мой. Я его забыл.
Я не обернулась. Карман юбки пах его лавандой и моим решением не отдавать.
Он не ответил, но его левая рука — та, без ожога — чуть двинулась в сторону кармана, где лежала половина браслета. Я заметила. Олли заметил. Нора заметила.
Я пошла к двери первая, потому что мне нужно было выйти из кухни, пока я не сказала при мальчике что-нибудь, чего нельзя забирать обратно. У порога обернулась: Роан сидел на лавке, Олли напротив, и между ними на столе лежал мой чистый лист с двумя обведенными ожогами, похожими на два раскрытых рта.
В коридоре пахло холодным деревом и чужими духами с платка, который кто-то забыл на подоконнике. Я сняла платок, свернула и сунула в карман. Не мое, но и не его. Теперь мое.
Глава 3 Чужие духи
Книга долга лежала на столе, раскрытая на странице с моим почерком, и я считала заново. Мне нужна была ясная цифра, а не страх. Приют кормил двенадцать детей, трех взрослых и одного инспектора, который числился гостем под надзором, но пах так, будто уже жил здесь. Утро пахло подгоревшей кашей, дегтярным мылом и чужими духами с чужого платка, который я так и не вернула.
— Нора, соль, — сказала я, не отрывая взгляда от столбца. — Сколько осталось на три дня, если кашу варить дважды.
Нора поставила передо мной миску, рядом положила полотняный мешочек и замерла. Мешочек был легким, почти пустым. Я взвесила его в руке, потом записала в книгу долга: «соль — на исходе, мука — четыре дня, крупа — пять, лечебные травы — на одну перевязку». Запись легла ровно, с нажимом, как будто чернила могли удержать дом от падения.
— Зерна на два, — тихо сказала Нора. — Картошки мешок. Масло конопляное, то, что горчит. Чабрец сушеный.
Я кивнула. Детей кормить можно, если резать кашу жидкой, класть картошку в суп и не смотреть на чабрец как на лекарство. Я подняла голову, услышав шаги в коридоре, и увидела Тису, которая пришла первой. За ней, на полшага сзади, шел Олли, держась за край ее рубашки. На его запястье ожог спускался ниже, чем вчера, к самой линии ладони.