— Давно? — спросила я.

— Двенадцать лет.

— Кто отдавал?

Он открыл глаза и посмотрел на меня без улыбки.

— Не помню имени. Помню запах полыни и мужскую руку в перстне.

Я записала. Полынь. Перстень. Двенадцать лет. Это не улика, это направление, но и направление стоит денег, когда речь идет о схеме, в которой у каждой жертвы свой почерк.

Олли потянулся через стол и дотронулся до руки Роана одним указательным пальцем, осторожно, как трогают горячий чайник. Роан замер. Я тоже замерла, потому что этот жест был не из вежливости и не из детского любопытства: мальчик проверял, тот ли это человек, за кого себя выдает.

— Он твой, — сказал Олли. Голос у него был хриплый, давно не разогретый, и слово прозвучало с вопросительной нотой на конце, которую взрослые обычно пропускают, а дети слышат.

— Мой, — ответил Роан. — Как у тебя.

Олли убрал палец и спрятал правую руку под рубашку. В кухне стало тихо, только каша булькала в котле да за стеной кто-то из старших девочек ронял деревянные кубики на пол.

Я сложила тетрадь, убрала карандаш в карман передника и встала. Лавка скрипнула, и я поняла, что все слышали этот скрип, и все сделали вид, что не слышали.

— Половина браслета, — сказала я. — Когда?

— После обхода, — ответил он. — Когда ты покажешь мне список нарушений, которые я должен записать, прежде чем ставить печать на закрытие.

— Я не покажу тебе список, чтобы ты записал. Я покажу тебе список, чтобы ты исправил.

— Исправить не входит в полномочия.

— Исправить входит в человеческое. Ты ведь человек?

Коридор был узкий, и я шла по нему так, чтобы не задеть плечом стену. Платок в кармане пах чужими духами, горьковатыми, с примесью лаванды, и эта лаванда напомнила мне о том, как пахнет кабинет Маркуса Дейна, когда он считает себя победителем. Я остановилась у комнаты, которая по учетной книге числилась как кладовая, а на деле оказалась запертой на ключ с тусклой бронзовой биркой. Бирка была снята, но царапины от нее остались, и я провела по ним пальцем, считая, сколько раз дверь открывали до меня.

В скважине торчал обломок ключа. Я достала свой, от подвала, повертела в пальцах, примерила. Не подходил. Это был другой замок, другой мастер, другая эпоха ремонта. Я достала тетрадь, записала: «комната без номера, второй этаж, замок с обломком, царапины от снятой бирки, доступ только через ключ Веры». Записала и почувствовала, как чужие духи в кармане становятся невыносимыми. Я достала платок, развернула. Тонкая ткань, мужская вышивка по краю, в углу инициал, который я не сразу разобрала. Р. К.