Это был его платок. Роана. Я смотрела на вышивку и не могла решить, что хуже: то, что он его забыл, или то, что я его забрала. Он оставил платок на подоконнике в моем коридоре, как оставляют визитку в чужом доме, и теперь я держала в руках его инициалы и его запах, и это было слишком интимно для человека, который только что заявил, что закрывает мой приют.

Я сложила платок и убрала обратно в карман. Потом достала и снова положила в карман передника, где лежала тетрадь. Потом переложила в карман юбки, подальше от тетради и от кожи. Руки должны быть свободны для работы, а не для того, чтобы мять чужую вышивку.

За стеной ходили. Я слышала шаги, тяжелые, с придворным притоптыванием, и узнала их раньше, чем дверь открылась.

— Хозяйка, — сказал Роан, и в голосе у него было то самое официальное «с», которое он надевал, как мундир, когда хотел казаться строже, чем был. — Я осмотрел прачечную. Там течет крыша.

Я обернулась. Он стоял в коридоре без мундира, в одной рубашке с расстегнутым воротом, и это было хуже мундира, потому что мундир я умела ненавидеть, а человек в расстегнутой рубашке вызывал во мне что-то, для чего у меня не было подходящего слова.

— Течет, — согласилась я. — И что?

— Я могу починить.

— Ты инспектор.

— Я также тот, у кого есть руки и кто ночует в этом доме, пока идет проверка.

Мы смотрели друг на друга, и я впервые заметила, что у него на подбородке, у самого уха, есть маленький шрам, старый и белый, похожий на след от перстня. Я записала его в тетрадь, не открывая книги, потому что знала: если открою, он увидит, что я рисую его лицо рядом с ожогом Олли, и это будет слишком.

— Список нарушений, — сказала я. — Ты его видел?

— Видел. Тридцать два пункта.

— Двадцать девять, — поправила я. — Три пункта я уже устранила, пока ты ел кашу.

Он чуть двинул бровью. Это было почти улыбкой, и я отвернулась, чтобы он не заметил, как у меня дрогнули пальцы над тетрадью. Чужие духи в кармане юбки пахли так, словно их обладатель стоял слишком близко.

— Я не буду ставить печать сегодня, — сказал он.

Я повернулась.

— Ты не будешь ставить печать сегодня, — повторила я, потому что мне нужно было услышать это второй раз, чтобы поверить.

— Я буду ставить печать послезавтра. Если ты покажешь мне, что двадцать девять нарушений превратились в ноль.

Я протянула ему тетрадь. Он взял, не раскрывая. Наши пальцы не встретились, потому что я убрала руку на полсекунды раньше, но этого полусекундного зазора хватило, чтобы воздух между нами стал плотным и неудобным, как мокрая шерсть.

— Комната без номера, — сказала я. — Второй этаж. Замок с обломком. Ты знаешь, что за ней?