— Садитесь, — сказала я, подвигая тарелки. — Каша с картошкой. Кто доест, тот поможет мне считать лекарства.

Тиса посмотрела на меня так, будто я сказала что-то смешное, но села. Олли сел рядом, аккуратно подвернул рукав и спрятал ожог. Я записала новую строку в тетрадь с обводами, которую положила у миски, и обвела контур по памяти. Карандаш слушался плохо, грифель скрипел, и я чувствовала, как на затылке снова появляется чужой взгляд. Чужие духи. Платок с инициалами Р. К. лежал в моем кармане с утра, сложенный так плотно, что я перестала чувствовать его как ткань.

В дверях кухни встал Роан. Без мундира, в расстегнутой рубашке, он выглядел человеком, который плохо спал. Под глазами темнело, волосы были влажными после умывания, и пах он теперь холодной водой, а не казенной кожей. Я сразу поняла, что он пришел не проверять. Он пришел отдать.

— Половина браслета, — сказал он коротко.

Я не дернулась. Я ждала этого вчера и не поверила бы сегодня без доказательства. На его ладони лежала оловянная дужка, истертая, со сломанным краем. Я достала из кармана вторую половину из подвала, ту, что хранилась на тряпице с лавандой, и положила рядом. Две половинки легли впритык, как будто их ломали в одно мгновение. Узор совпал: еловая ветвь, звезда, три точки. Я приложила собранный браслет к запястью Олли и почувствовала, как мальчик вздрогнул.

— Это не лечится, — сказала я, глядя на Роана. — Это открывается. У вас есть печать. У меня есть клятва. У него — украденное имя на коже.

— У меня срок до послезавтра, — ответил Роан. — И запись в журнале без даты.

Я положила браслет на стол, между миской и карандашом, и закрыла книгу долга. Дети ели молча, Олли смотрел на браслет, не поднимая глаз, и в его взгляде было что-то, что я не хотела называть надеждой. Потом я сказала, что хотела сказать с утра:

— Я сейчас буду лечить ожог. Не по правилам дома, не по лицензии, не по бумаге. По совести. Если для этого нужно вписать меня в ваш журнал как нарушительницу, вписывайте.

Тиса подняла голову, и я увидела, как Роан медленно достал из-за стола журнал, раскрыл его на чистой странице и положил перо. Он не торопился. Я взяла мазь, развернула бинт, нагрела руки о край печки и впервые за два дня перестала считать долг. У меня оставалась одна бумага, которую я могла подписать сама: открытое неповиновение перед инспектором, записанное его рукой. Этого было достаточно, чтобы начать.

Мазь пахла воском и старой смолой, и я размазывала ее по запястью Олли короткими движениями, пока он не начал дышать ровнее. Кожа под ожогом была горячей, пульс бился в кончиках пальцев, и я чувствовала, как браслет, собранный из двух половинок на столе, тихо тянет жар внутрь, к самой кости. Это не было лечением в чистом виде. Я держала чужую краденую печать на коже ребенка и просила тело вспомнить, чьим оно было до того, как его переписали.