— Вы знаете, что будет после, — сказала я.

— Знаю.

Я выпрямилась, вытерла руки о передник и впервые за утро посмотрела ему в глаза прямо, не из-за стола, не через ребенка, не через бумагу.

— Тогда снимайте цепь. Я подержу браслет, вы поставите печать. И впишете в журнал, что открытие имени проведено инспектором в присутствии целителя без свободной лицензии, по просьбе подопечного.

Роан медленно расстегнул ворот и вытянул цепь. Печать была тяжелой, темного серебра, с двумя вдавленными буквами по ободу, и когда он положил ее рядом с браслетом, обе вещи легли на столе так, будто ждали друг друга давно. Я взяла браслет, наложила его поверх ожога Олли, прижала ладонью и почувствовала, как мальчик вздрогнул всем телом, но не отнял руки. Тиса сжала его пальцы крепче.

— Готов, — сказала я.

Роан взял печать, на мгновение замер и опустил ее на браслет. Раздался тихий сухой щелчок, как будто в замке повернулся ключ, и по столу прошла волна холодного воздуха. Узор на браслете вспыхнул серебром и погас. Олли открыл рот, и по его щеке потекли слезы, но голоса еще не было.

— Подождите, — прошептала я. — Ему нужно сказать вслух.

Мальчик посмотрел на меня мокрыми глазами, сжал губы, набрал воздуха и выдохнул одно слово, которого я раньше не слышала в этом доме. Это было его имя, настоящее, длинное, с мягким звуком на конце. Оно прозвучало в кухне, и я почувствовала, как у меня защипало в горле, потому что впервые за два дня в этом доме стало одним ребенком больше.

Роан отнял печать. Цепь в его руке стала короче на одно звено. Он посмотрел на журнал, где осталась незаполненной строка о моем нарушении, и я видела, как дрожит его перо над бумагой. Он не торопился, и я впервые не хотела, чтобы он торопился. Потом он аккуратно вписал дату, мое имя и рядом, другим почерком, имя ребенка. Почерк был ровный, но в середине имени буквы пошли мелко, как будто рука не хотела отпускать слово.

— Готово, — сказал он и закрыл журнал.

Я кивнула, убрала браслет в жестяную коробку и села на лавку. Олли уже не плакал, он сидел рядом с Тисой и крутил головой, будто впервые видел собственные пальцы. Тиса обнимала его за плечи и смотрела на меня с таким выражением, которое я не заслужила и не могла сейчас разобрать.

Роан положил журнал на край стола, туда, где минуту назад лежал браслет, и я заметила, что страница еще хранила отпечаток серебряного жара. Он посмотрел на меня, и я впервые увидела в его лице не чиновника, а человека, который только что заплатил за чужого ребенка одним звеном в цепи.

— Утро, — сказала я, чтобы вернуть нас обоих в кухню. — Каша стынет. У нас осталось одиннадцать детей и два дня.