— Дыши со мной, — сказала я Олли. — Медленно. На четыре считай вдох, на шесть выдох.

Он кивнул, и его пальцы сжали край стола так, что побелели костяшки. Тиса сидела напротив и смотрела, как я работаю, без обычной усмешки, впервые серьезно, будто я объясняла ей не прием, а правило, по которому можно выжить. Роан стоял у дверного косяка с журналом на сгибе руки и не записывал. Он смотрел на мои руки и на мальчика, и я знала, что в его голове идет та же борьба, что и у меня: имеет ли он право смотреть, пока я нарушаю клятву, и имеет ли он право отвернуться.

Я нагрела руки о край печки и положила ладонь поверх ожога. Тепло ушло внутрь вместе с мазью, и под моими пальцами что-то сдвинулось, будто кто-то вытащил из-под кожи тонкую медную проволоку. Олли всхлипнул, но не отнял руку. На запястье, по линии старого узора, пошла розовая полоса, и я почувствовала, что воздух вокруг нас стал суше и плотнее, как перед грозой.

— Пишите, — сказала я, не поднимая головы. — Время, дата, что я лечу без подтвержденной лицензии. Имя ребенка не вписывайте, только пометку «подопечный без регистрации».

Роан не двигался. Я подняла глаза. Он стоял бледнее, чем обычно, и в его взгляде было то выражение, которое я видела у мужчин в палате, когда те понимали, что закон, за который они цеплялись, сегодня режет живую руку.

— Я должен записать, — сказал он.

— Тогда пишите.

Он опустил глаза в журнал, обмакнул перо и начал выводить строчку медленно, как будто каждая буква давалась ему отдельно. Я вернулась к мальчику. Медная проволока под кожей сдвинулась еще на полдюйма к сердцу, и я остановила ее, зажав обожженное место ладонями с обеих сторон. Олли замер, выдохнул, и по его щеке скатилась слеза, которую он тут же стер свободной рукой.

Тиса вдруг подалась вперед.

— Можно я подержу? — спросила она тихо.

Я кивнула и подвинулась, давая ей место рядом. Она взяла ладонь Олли в свои, и я увидела, как у нее на запястье тоже вспыхнул старый розовый след, будто откликнулся. Они держались друг за друга так, как держатся дети, которым давно не разрешали касаться. У меня защипало глаза, и я отвернулась к печке.

— Имя, — сказала я в стену. — Мне нужно его имя, чтобы открыть. Оно в браслете, но одной мне не прочитать. Только печать и целитель вместе.

Роан перестал писать.

— Первое действие печати, — сказал он, не поднимая головы. — Я знаю, что это стоит.

Я посмотрела на него через плечо. Он держал перо над строчкой, в которой уже было мое имя как нарушительницы, и его свободная рука лежала на груди, где под рубашкой висела печать на короткой цепи. Чужие духи, которые я не могла отодрать от этого дома, шли от него волной, и я впервые подумала, что эти духи тоже когда-то были именем.