Свеча оплыла. Я зажгла новую, села за стол, открыла чистый лист. Мне нужно было написать Роану записку. Короткую. Чтобы он знал, что завтра будет наблюдатель, что Маркус в отставке, что я его жду утром у крыльца. Что браслет его лежит на столе, завернутый в лаванду, что его пальцы синие, что я намажу ему руки перед уходом, что дети будут в чистых рубашках, что я не сплю.
Я писала и не дописала. Сложила лист, положила под браслет. Утром допишу. Сейчас мне нужно было посидеть за столом и помолчать, пока в кухне пахло лавандой и хлебом, и слышно было, как Марта наверху перебирает белье, и как Нора точит нож, и как Олли во сне дышит ровно, без хрипа.
Он вышел. Марта Зейн проводила его до двери. Щеколда стукнула, в доме стало тихо.
Я достала из ящика тубусу, достала кольцо, положила его обратно в футляр, закрыла крышку.
Утром я отнесу это Маркусу. Лично. При свидетелях. И скажу ему то, что должна сказать.
Глава 13 Клятва у двери
Утро началось с того, что я перечитала письмо об увольнении в третий раз. Седьмая строка, приписка от руки, чернила чуть светлее, будто их добавили позже: «При отказе хозяйки от передачи детей под опеку дома Вейсс имена подопечных считаются утраченными без права восстановления». Подпись Маркуса Дейна, советника палаты опеки, моего бывшего наставника, который когда-то учил меня держать скальпель и не дрожать над чужой раной. Теперь он дрожал за собственный пост и подписывал приговоры чужим детям.
Я сложила письмо в кожаную папку у бедра. На столе в кухне лежала жестяная коробка с браслетами, которую я вытащила из подвала вчера ночью. Двенадцать тонких оловянных полосок с гравировкой. На одном из них, двенадцатом, узор совпадал с ожогом на руке Олли: еловая ветвь, звезда, три точки. Я выложила его отдельно. Потом положила рядом письмо с припиской.
Часы показывали семь утра. За окном слышался скрип колес: подвода с углем для кухонной печи. Дети еще спали на чердаке, и я знала, что через час Тиса спустится первой, проверит, не превратился ли кто ночью, и начнет считать ожоги. Мне нужно было успеть до ее прихода.
Я достала из шкафа чистую марлю, завернула в нее двенадцатый браслет и положила обратно в коробку. Задвинула коробку под столешницу, прикрыла тряпицей с запахом лаванды. Потом открыла нижний ящик и вытащила свою целительскую клятву. Свиток пергамента, пожелтевший по краям, с печатью дворцовой лечебницы. Текст, к которому меня привязали шесть лет назад: «Лекарь обязуется не оказывать помощь без подтверждения свободы от дома, иначе лицензия отзывается полностью и без права восстановления». Свободу мне не подтвердили. Лечить детей я не имела права.