— Пойдем со мной. Ты, я, Ларс, Тиса, Брин, если согласится. Роан пойдет как свидетель без печати. Маркус будет сидеть у окна и пить чай, и у него будет ровно одно утро, чтобы ответить на письмо.

— А если не ответит?

— Тогда я нарушу клятву еще раз. И еще раз. И каждый раз буду писать протокол. Копия каждого протокола у Ларса, у Брин, у Норы, у кого угодно. Они не смогут закрыть дом, пока копии расходятся по городу.

— Это не план, это упрямство.

— Это одно и то же.

Марта фыркнула, но уголок губ у нее дернулся. Она встала, сняла тряпицу с хлеба, разломила его пополам, положила одну половину мне, другую оставила себе.

— Ешь. Потом пойдешь к Ларсу. Я покараулю детей. Если кто из дома Вейсс сунется на крыльцо, я его вылью помоями. У меня в кладовой как раз осталось с зимы.

Она вышла. Я держала хлеб в руке, и он был еще теплый, и пах рожью, и я вдруг поняла, что не ела ничего со вчерашнего вечера. Откусила. Хлеб был с солью, чуть жесткий, с корочкой, которая хрустела на зубах. Я ела и смотрела на письмо, и на браслет рядом с ним, и на свечу, которая оплывала на край чернильницы.

В кухню зашла Тиса. Босая, в чистой рубашке до колен, волосы мокрые после умывания. Она посмотрела на браслет, потом на меня.

— Это его?

— Это Роана. Он отдал его мне на хранение.

— У него такой же ожог, как у Олли?

— Почти.

Тиса подошла к столу, не села, встала рядом, положила руку на браслет. Пальцы у нее были тонкие, с обкусанными ногтями, но прикосновение было точное, как у целителя.

— Он теперь без голоса в совете, да?

— Да.

— И без невесты, которую сам выберет.

— Да.

— Это из-за нас?

Я не ответила сразу. Не потому что не знала. Потому что ответ был такой, который детям говорить нельзя, и такой, который врать нельзя.

— Из-за того, что кто-то украл ваши имена и продал их чужому дому. Роан заплатил за то, чтобы их вернуть. Не за вас. За право их вернуть. Разница большая.

Тиса посмотрела на меня долго. Потом сказала:

— Я пойду с тобой в палату. Завтра.

— Нет. Ты останешься с Мартой.

— Тогда я пойду с Мартой. И с Брин. И с Норой. И с Олли, если он захочет.

— Олли нельзя. У него ожог ползет к сердцу.

— Значит, без Олли.

Она вышла, и я осталась одна с письмом, браслетом и хлебом. Доела хлеб. Встала, убрала чашку, завернула письмо в чистый лист, положила в тубусу вместе с кольцом. Кольцо и письмо легли рядом, и я подумала, что Маркус увидит их вместе и поймет, что я не беру его дочь в заложницы. Я отдаю ему его собственное кольцо обратно, как человек, который не нуждается в его слабости.

Я накинула платок, взяла тубусу, вышла на крыльцо. Снег прекратился, но воздух был мокрый и тяжелый, пахло печным дымом и близкой водой. В конце улицы, у колодца, горел фонарь, и возле него стоял человек в сером кафтане с гербом короны на груди. Королевский наблюдатель. Он меня ждал. Я подошла.