— Пройдемте.

Мы прошли в мою комнату, туда, где пахло лавандой и дымом, и где под половицей лежала кожаная папка с пятью бумагами.

Поверенный сел на лавку, положил на стол кожаный футляр.

— Двести крон. Золотом. За каждого ребенка. Десять детей — две тысячи.

— Я не продаю детей.

— Я не покупаю детей. Я выкупаю у приюта долг. У приюта долг перед палатой, перед пекарем, перед мясником. Двести крон покроют долг. Остальные — вам. Лично.

Я молчала.

— Дом Вейсс готов оформить передачу как родственную опеку. Дети будут жить в достойных условиях. Получат образование. Получат имена.

— Чьи имена?

Он моргнул.

— Семейные. Дома Вейсс.

— А их собственные?

— Они не помнят своих. Они сироты.

— Я помню. Я записала.

Он положил руку на футляр. Я положила руку на стол. Между нами лежало дерево, и под деревом лежала папка, и в папке лежало письмо об увольнении без печати.

— Илана, — сказал он. — Не делайте глупостей. Маркус Дейн готов закрыть вопрос. Без суда. Без огласки. Дети уедут. Вы получите деньги. Приют закроется тихо.

— А браслеты?

Он замер. Я видела, как у него дрогнули пальцы на футляре.

— Какие браслеты?

— Те, что лежат в подвале. Двенадцать штук. С гравировкой. С чужими именами.

Он встал. Футляр остался на столе. Он не взял его: оставлять деньги в моем доме было страшнее, чем забирать имена из палаты.

— Подумайте. До утра.

— До утра я не подумаю. До утра я уже решила.

Я не стала его ждать. Сняла фартук, достала из ящика тубусу, положила в нее кольцо дочери Маркуса. Кольцо было тонкое, серебряное, с маленькой бирюзой, которую носят девочки из приличных семей, пока не выйдут замуж. Я смотрела на него долго, пока не поняла, что оно значит. Маркус отдал его мне не потому, что ценил. Он отдал его мне, чтобы я помнила, что его дочь тоже где-то учится, тоже болеет, тоже ждет, чтобы отец вернулся домой вовремя. Он отдал мне свою слабость вместо ответа. Я не взяла чужую слабость. Я положила кольцо обратно в футляр и закрыла крышку.

В кухне было тихо. Дети разошлись по комнатам, Нора мыла котлы, Марта ушла проверять замки. Я зажгла свечу, достала чистый лист, обмакнула перо. Мне нужно было написать Маркусу письмо. Не жалобу, не прошение, не просьбу о мире. Письмо, которое он не сможет подшить в папку и забыть. Письмо, которое обяжет его прочитать вслух при свидетелях.

Я писала медленно. Не потому что не знала слов. Я знала каждое. Я знала, что свободная практика аннулируется без согласия дома Вейсс. Я знала, что любое лечение драконьих ожогов карается отзывом лицензии. Я знала, что клятва привязана к дворцовой лечебнице, а не к моей совести. Я знала все это и все равно лечила Олли вчера ночью, и Тису утром, и еще двоих после обеда, когда Роан сидел на лавке и не спрашивал.