— Это значит, что если ты не подпишешь требование, палата объявит имена утерянными, и тогда дети навсегда останутся в форме, которую вы видели на чердаке.

Олли поднял голову. Впервые за все время, что я его знала, он посмотрел мне в глаза. В них не было слез, и в них не было злости, и в них не было страха. В них было знание, очень взрослое, очень тихое.

Я достала из кармана кольцо с гербом Вейсс, положила на колено Ларсу.

— Передай Маркусу Дейну. При свидетелях. И скажи ему, что я подпишу требование палаты только в одном случае.

— В каком?

— Если он вернет мне все двенадцать имен. И браслеты. И расписку прежнего смотрителя. И если он лично, при свидетелях, признает, что продал детей.

Ларс посмотрел на меня, потом на кольцо, потом на Олли. Я видела, как у него дрогнули пальцы.

— Я передам.

— Иди. До заката.

Он встал, спрятал кольцо в тубусу, вышел. Я слышала, как его шаги затихли в сенях, как скрипнула дверь.

Олли сидел на лавке, руки в воде, и смотрел на меня.

— Олли. Я верну тебе имя.

Он опустил голову, и одна капля упала с его пальцев в воду, и пошла рябью.

* * *

Тиса вошла без стука. Я завязывала бинт на руке Олли и не обернулась.

— Садись.

Она не села. Подошла к столу, где лежала развернутая тубуса с подтверждением из палаты, остановилась, глядя на бумагу так, будто на ней было написано имя, которого она не знала.

— Там про меня.

— Там про всех.

— Я знаю про себя.

Я затянула узел на бинте, подняла голову. Она была бледнее обычного, и у нее дрожала нижняя губа. Двенадцать лет — возраст, в котором уже не плачут, но еще не умеют не плакать.

— Тиса.

— Я не плачу.

— Я знаю.

Она сглотнула, собрала лицо обратно, по кусочкам.

— В подтверждении написано, что нас могут забрать.

— Могут, если я подпишу.

— А если не подпишете?

— Тогда объявят имена утерянными. Это значит, что вы останетесь в той форме, в которой вас видели на чердаке.

Она кивнула. Я поняла, что ей кто-то сказал, или она прочла сама.

— Илана.

— Что?

— Если вы меня не отдадите, я буду драконом.

— Нет. Я верну тебе имя.

— А если не вернете?

— Тогда ты будешь драконом. Но ты будешь здесь.

Она моргнула.

— Здесь, — повторила она.

— Здесь. В этом доме. С Олли. С Норой. Со мной.

Она посмотрела на меня, и я впервые за все время увидела в ее глазах очень простую, очень детскую благодарность, от которой мне стало стыдно: я только отказалась торговать чужими детьми, и это слишком мало, чтобы за это благодарили.

— Идите. Позовите Нору. Мне нужно, чтобы она поднялась.

Тиса ушла. Нора вошла, вытирая руки о передник. У нее на ключице, под тканью, был ожог в форме еловой ветви, и я знала, что под тканью он красный и горячий, и что он растет.