Мне стало холодно, и я сама не поняла — от его слов или от того, как он произнес «сложу», без позы, без обещания, просто как факт. Я встала, подошла к нему и положила ладонь на его руку, лежавшую на подоконнике. Не сжала, не погладила, просто положила. Он не убрал руку, и мы простояли так несколько секунд, пока в коридоре не зазвенел голос Норы, зовущей детей к завтраку.
Глава 6 Долг в книге
Я считала мешки, когда в дверь постучали без стука.
Стук был сухим, как будто по дереву били не кулаком, а костяшкой пальца. Так стучат люди, которые имеют на это право, и не собираются ждать, пока им откроют.
— Открыто, — сказала я, не поднимая головы.
Мешков оказалось девять. Мука — два, соль — один, крупа — четыре, и два мешка с сушеными травами, переложенные мятой бумагой. Марта Зейн считала вместе со мной, но считала плохо: сбивалась на третьем мешке, начинала заново, и наконец отложила карандаш.
— Тридцать шесть, — сказала она. — На сорок два.
— Я знаю.
Я знала, потому что шесть фунтов уже ушли на лечебные повязки. Потому что Олли ест больше всех. Потому что Нора добавляет в кашу соль, а не сахар, и дети после соли просыпаются голодными. Потому что двенадцать детей в приюте едят не так, как написано в реестре, — они едят так, как велит страх.
Я перевязала мешок, затянула узел и только тогда посмотрела на вошедшего.
Ларс Вельт.
Молодой, в чистом мундире поверенного, с папкой под мышкой и с тем самым выражением лица, которое бывает у людей, когда они не хотят быть здесь, но обязаны.
За ним стоял стражник. Не новый — другой: незнакомый, с чужой нашивкой.
— Хозяйка приюта Вейн, — сказал Ларс, и голос у него был как у мальчика, который забыл слова, но помнит мелодию. — По предписанию палаты опеки…
— Я не хозяйка, — сказала я. — Я временная.
Он запнулся.
Это было заметно: он ожидал другого ответа. Может быть, он ожидал, что я скажу «да», и тогда формальности можно будет закончить быстро. Может быть, он надеялся на ссору. Но я сказала правду — и правда встала между нами, как третья стена.
— Временная хозяйка, — поправил он и открыл папку.
Я заметила: на печати палаты короны, которую он положил на стол, была та же вязь, что и на письме Маркуса. Тот же завиток у буквы «д». Та же линия в гербе. Я узнала руку, не подпись.
— Что там? — спросила я, не прикасаясь к бумаге.
— Проверка реестра за пять лет, — сказал Ларс. — Все имена, все записи, все браслеты. По факту передачи четырех детей под родственную опеку дома Вейсс.
Я молчала.
Я молчала, потому что за этими словами стояло ровно то, о чем мы говорили в канцелярии вчера ночью. Четыре имени. Четыре браслета. Четыре ребенка, которых уже нет в приюте, и реестр, в котором об этом записано чистым почерком прежней хозяйки.