— Совпало, — сказала я. — Брин, совпало.

Она села на лавку, не спрашивая разрешения, и закрыла лицо руками. Тиса тут же обняла ее, прижалась щекой к плечу, и я увидела, как по спине у Брин прошла дрожь. Роан отвернулся к окну и стоял так, пока Брин не убрала руки от лица.

— Я обещала прийти вечером, — сказала я ей. — Я приду сегодня, после того как отвезу бумаги в палату. Часа в четыре, не позже. И ты пойдешь со мной, если хочешь. Тебе не надо больше ходить одной.

Брин встала, забрала узелок — рубашку она оставила на столе — и пошла к двери. У порога она остановилась и сказала, не оборачиваясь:

— Барин Кель. Мальчик мой сгорел в четыре года. Если ваш брат выжил — скажите ему, что бабушка ждет.

И вышла. Я слышала, как ее клюка застучала по крыльцу, потом по утоптанному снегу, потом стихла.

Роан не обернулся. Я подошла к нему, встала рядом, не касаясь, и мы оба смотрели в окно, где на лавке в саду лежали три детские шапки, забытые, белые от снега.

— Она не ошиблась, — сказал он наконец. — Брин. Мой брат сгорел. Браслет в подвале — его.

Я не ответила. Я положила рубашку на браслет, накрыла тряпицей и убрала в шкафчик, в верхний ящик, где хранила свои инструменты. Потом повернулась к нему.

— Кофе остыл, — сказала я. — Я сделаю еще.

— Не надо, — сказал он. — Мне пора. Я обещал быть в канцелярии к десяти.

Он надел перчатки, взял со стола журнал, который принес с собой — я видела, что в нем записаны имена детей, дата осмотра и подпись Роана как свидетеля. Он положил журнал в кожаную сумку, повесил сумку на плечо и пошел к двери. У порога он остановился, посмотрел на меня и сказал:

— Я вернусь до четырех. И привезу копию протокола, которую пообещал тебе.

Я кивнула. Он вышел, и я слышала, как заскрипел снег под его ногами, потом стих и этот звук.

Я осталась одна в кухне. Тиса мыла чашки, Нора увела детей наверх. Я подошла к шкафчику, достала рубашку и браслет, положила перед собой и долго смотрела на медную нитку, на вышитые «Р. К.», на крошечное тельце, которое когда-то носил эту рубашку и чье имя теперь лежало передо мной на столе, в чужом куске металла.

Потом я убрала все обратно и пошла к печи — у меня было полчаса до того, как надо будет будить Олли и делать ему перевязку. Я должна была успеть сварить ему кашу и согреть воду. Дом не ждал.

Он поднялся, подошел к окну и отодвинул занавеску. Снег валил густо, и в саду белели три детские шапки, забытые на лавке. Он долго смотрел на них, потом повернулся.

— Тогда я сложу полномочия, — сказал он. — И увезу обе половины браслета в королевскую канцелярию лично.