В сенях послышались детские шаги, и в кухню ввалилась Тиса в накинутом на плечи одеяле, сонная, со следами подушки на щеке.

— Хлеб пахнет, — сказала она хрипло, не здороваясь. — И снег.

Роан встал, убрал журнал в кожаную сумку и повесил ее на гвоздь у двери — высоко, чтобы дети не достали. Это был жест человека, который только что поделился со мной властью, и я запомнила, на каком гвозде висит его честное имя.

Я не стала отвечать на его последние слова — не потому что нечего было сказать, а потому что Тиса уже тянула меня за рукав к печи, а за окном голос Норы сорвался на «Рыжик, слезь с перил», и дом требовал меня прежде, чем инспектор успеет додумать.

— Садись к столу, — сказала я ему через плечо. — Кофе сейчас будет, не уходи.

Он не ушел. Я слышала, как он отодвинул стул и сел, как скрипнула половица под его весом, и на одну секунду мне стало странно спокойно, будто этот человек действительно мог сидеть на моей кухне и пить мой кофе, и ничего бы за это не было.

Печь уже была растоплена Норой, вода в чугунке начинала посвистывать. Я достала из шкафчика жестяную банку с молотым корнем — настоящий, не подделка из нижнего города, остался от прежней хозяйки, и я берегла его как золото. Насыпала в глиняный кувшин, залила кипятком, накрыла тряпицей. Пока отвар настаивался, я нарезала хлеб, выставила масло в плошке, достала три чашки — для меня, для Роана, для Тисы. Остальных позову, когда позавтракают старшие.

Тиса забралась на лавку с ногами, подтянула колени к груди и смотрела, как я двигаюсь по кухне, как будто училась. Я заметила, что она не морщится, когда я режу хлеб, — значит, рука у нее больше не болела. Это было хорошо. Это было то, ради чего я вчера нарушила клятву.

Роан пил кофе молча, не торопясь, держал чашку обеими руками — пальцы у него были теплые, я видела по тому, как пар из чашки не оседал на костяшках. Он смотрел на мою кухню так, как смотрят на чужую работу, которую не собираются оценивать вслух, и это мне понравилось больше, чем любая похвала.

Потом на крыльце послышались шаги — тяжелые, неровные, и я узнала постукивание клюки о каменный порог. Брин. Только она так стучит — клюка, потом пауза, потом опять клюка, потому что у нее левая нога короче правой на два дюйма после перелома в юности. Я вытерла руки о передник и пошла открывать.

— Барин Кель здесь? — спросила Брин вместо приветствия, не поднимая глаз. На ней было надето пальто мужа, стянутое поясом, и платок, из-под которого торчали седые пряди. В руке она сжимала узелок.

— Здесь, — сказала я. — Что случилось?