— Маркус знал, — продолжила я. — Он подписал требование реестра за пять лет. Ему нужны не имена, ему нужны доказательства, что схема работала до моего приезда. Если он получит реестр, он уничтожит и вашу половину, и мою.

Роан убрал руку с журнала и посмотрел на меня так, будто я сказала вслух то, что он сам себе не разрешал.

— Значит, реестр не уйдет, — сказал он глухо. — Я задержу передачу до полудня, потом внесу запись о неотложной помощи и о вашем лечении. Пусть попробует забрать через совет.

— А если совет прикажет?

Нора гремела ковшиком у печи, и я поймала себя на том, что считаю ее движения — три наклона, два поворота, пауза. Это был дурной целительский рефлекс: считать чужие руки, когда собственные подрагивают.

Я убрала ладонь с его руки и отошла к столу, потому что в коридоре уже шаркали ногами дети. Между нами повисло то, что я не умела называть — то ли обещание, то ли счет, который нам предъявят в совете. Мне нужен был не жест, мне нужен был документ.

— Роан, — сказала я, не оборачиваясь. — Если вы завтра внесете запись о неотложной помощи, впишите туда и про браслет. Напишите, что половина узора совпала с браслетом из подвала и с ожогом воспитанника. Без этого ваша запись будет выглядеть как личная услуга женщине, которая нарушила клятву.

Он тихо выдохнул. Я слышала, как он придвинул к себе журнал и обмакнул перо.

— Илана Форд, — произнес он, и почерк у него был твердый, с наклоном, как у человека, которого учили писать под ревизией. — Лечение ожога воспитанника Олли. Основание — отсутствие свободной практики у целительницы, привязанной к дворцовой лечебнице. Повод — экстренный.

— Не «экстренный», — перебила я. — «Вынужденный». У «экстренного» в палате есть своя форма, у «вынужденного» нет.

Он поднял голову, и я увидела, как в его глазах мелькнуло что-то живое, похожее на уважение.

— Вы торгуетесь словами, как опытный поверенный, — сказал он негромко.

— Я торгуюсь словами, как целительница, которая однажды уже проиграла из-за неправильной запятой.

Он дописал строку, подписался, поставил дату. Потом промокнул чернила и повернул журнал ко мне. Запись читалась как приговор и как щит одновременно: моя фамилия, моя помощь, отказ от формы «экстренный» в пользу «вынужденный». Рядом с подписью он оставил пустую строку — для меня.

— Распишитесь как свидетель, — сказал он. — Тогда запись будет иметь вес, даже если совет решит ее оспорить.

Я взяла перо. Рука у меня не дрожала. Под подписью инспектора я поставила свою — медленно, чтобы каждая буква была моей, а не выданной палатой. Потом закрыла журнал и прижала ладонь к кожаной обложке. На обложке остался слабый отпечаток его ладони и мой, наложенный поверх.