Щеколда не поддавалась. Я уперлась коленом в дверной косяк, двумя руками прижала железную планку к дереву и почувствовала, как гвоздь скрипит в старом гнезде, но не выходит. Пальцы уже занемели от холода — сени не топили со вчерашнего вечера, и металл обжигал кожу, будто его только что вынесли из колодца.

— Дайте, — Роан шагнул сзади, протянул руку к моему запястью, не касаясь, а только показывая, куда положить ладонь. — Вы давите не на ту планку. Нужно сначала выгнуть хвостовик, иначе гвоздь вырвет половицу.

Я отодвинулась, не от злости, а потому что в узких сенях его грудь почти касалась моего плеча, и это было слишком близко для человека, который час назад отдавал мне половину браслета против собственного наставника. Он понял, встал на колени, расстегнул манжеты рубашки и подвернул их выше локтей. На левом предплечье у него я увидела старый шрам — тонкая белая полоса, будто от ожога, которую он обычно прятал под мундиром.

— У вас в детстве тоже был браслет, — сказала я, не спрашивая. Он кивнул, не поднимая головы, и я поняла, что попала в ту самую правду, которую он никому не называл. — Его сняли до того, как имя украли, или после?

— После, — ответил он глухо, упираясь ладонью в планку. — Мне было шесть. Брат потом носил такой же, пока не умер.

Я села на корточки рядом с ним и впервые не стала думать о том, что на полу холодно и что мое платье испачкается. Вместо этого смотрела, как он работает: спокойно, без рывков, с тем терпением, которое бывает у людей, привыкших чинить вещи, а не ломать их. Через минуту хвостовик поддался, гвоздь вошел в гнездо ровно, и щеколда легла в паз.

— Теперь дверь не откроют снаружи, — сказал он, поднимаясь. Колено у него хрустнуло, и он на секунду придержался за косяк. Я встала тоже, и мы оказались друг к другу лицом, в полушаге, в полосе света из коридора, где пахло хвоей и мокрым сукном. Его рука все еще лежала на косяке возле моего виска, и я не отодвинулась.

— Роан, — сказала я, и собственный голос показался мне чужим, слишком тихим. — Когда вы отдавали мне половину браслета, вы понимали, что это не просто улика? Это ваш голос в совете, ваше право вернуться домой, ваше имя в реестре рода.

Он смотрел на меня сверху вниз, и я видела, как у него дрогнуло горло. Не от холода.

— Понимал, — ответил он. — И все равно отдал.

— Почему?

Он убрал руку от косяка и провел ею по волосам, откидывая мокрую прядь со лба. Это был жест, которому я не поверила бы, если бы не увидела: обычный человеческий жест человека, которому стыдно за то, что он сейчас скажет.