— Не подходит, — сказал он тихо. — Здесь работали другим.

Роан молча кивнул и прикрыл за собой дверь.

Я осталась одна среди пыльных стеллажей и сразу почувствовала, как в горле встал ком. Не от страха — от злости, привычной, рабочей, той, что заставляет считать, а не плакать. За окном скрипнула ветка, и я вздрогнула так, что уронила закладку. Подняла, положила обратно, проверила — закладка была не моя. Кто-то вложил между страниц реестра узкую полоску пергамента, исписанную тем же мелким почерком с завитками. Я развернула и прочитала первую строчку: «Кормить по часам, не перекармливать, дыхание измерять перед сном». Дальше шли имена — двенадцать, в том числе Олли, — и против каждого пометка: «браслет цел» или «браслет треснул». Против Олли стояло «сломан», и рядом кто-то другой, уже не Маркусом, а грубой рукой, приписал: «половина у Келя».

Я замерла. Половина у Келя — это могло значить только одно: Маркус знал, что у Роана в кармане лежит кусок браслета, и считал это своим оружием. Значит, кто-то в приюте уже сдал инспектора, или Маркус поставил своего человека так близко, что слышал наш вчерашний разговор через стену.

Я сложила записку вчетверо и спрятала в папку под реестром. Потом достала из кармана платок Роана с инициалами «Р. К.», поднесла к губам, понюхала — чужие духи, лаванда и металл, — и вернула обратно. Это было мое оружие тоже: если Маркус попробует тронуть Роана, у меня будет чем ответить.

В коридоре послышались шаги, и я быстро застегнула папку, прижала к бедру. Дверь открылась — на пороге стоял Роан, уже без блокнота, с мокрым от снега воротником.

— В спальне чисто, — сказал он. — Только на подоконнике обгоревшая бумага. И запах — как от дамских духов, которыми Марта Зейн не пользуется.

— Знаю, — ответила я. — У меня в папке теперь три чужих почерка и одна улика против Маркуса. А вы, Роан Кель, по мнению нашего общего наставника, уже носите в кармане половину браслета и не знаете, что за это платят.

Он посмотрел на меня долго, без усмешки, и я впервые увидела, как в его глазах мелькнуло что-то похожее на благодарность — не за помощь, а за то, что я сказала это вслух, не побоявшись сделать его виновным.

— Тогда доплачу, — сказал он тихо. — Сегодня в полдень я отдам вам свою половину браслета, и вы сложите его в подвале сами. Без меня.

Я кивнула. Это был честный обмен: он отдавал улику против своего наставника, я брала на себя риск хранить ее в доме, где ночью кто-то ходит с чужим ключом и пахнет духами покойной жены Маркуса.

— А теперь, — сказала я и подняла папку, — мне нужно починить щеколду. Если снова войдут, я хочу услышать.