— Покажите, — сказала я.

Он показал. Три листа, исписанные ровным канцелярским почерком. Требование реестра за пять лет. Подпись советника Дейна. Печать палаты.

— У меня нет реестра за пять лет, — сказала я. — У меня есть реестр за один год и четыре месяца. Остальное забрала с собой прежняя хозяйка.

Ларс моргнул.

— В таком случае, — сказал он, — вам надлежит подать письменное объяснение о недостаче документов. В течение суток.

— Я подам, — сказала я. — Завтра.

— В течение суток, — повторил он, и я услышала, как у него дрогнул голос. — Это не мое требование. Это требование палаты.

Я знала, чье это требование. Я знала, чьей рукой оно написано. Я даже знала, в какой день Маркус Дейн это придумал — наверняка вчера, после того, как я не отдала ключи.

Но Марта Зейн рядом со мной перестала считать мешки.

— Вот что, — сказала она, не поднимая глаз от тетради. — Вы бы, молодой человек, сначала чаю выпили. А то у нас в приюте не любят, когда чиновники падают в обморок на пороге.

Ларс посмотрел на нее. Потом на меня. Потом на стражника.

— Я подожду, — сказал он.

Стражник сел на лавку у двери. Марта подвинула ему кружку воды. Я вышла в сени.

Там было холодно, и пахло мокрой шерстью, и на гвозде у двери висел мундир Роана Келя.

Мундир был повешен аккуратно — так, как не вешают мундиры, когда собираются уходить. Пуговицы застегнуты, воротник расправлен, и только одна пуговица у пояса расстегнута — та, под которой он носит печать.

Я знала это, потому что видела вчера, когда он впервые сел за наш стол.

Печать. Три действия. Одно уже записано в журнале за вчерашний вечер. Одно обещано за полдень. Одно — последнее.

Я отвернулась.

В кухне Нора мыла котлы. Я подошла к окну и посмотрела на двор. На крыльце стоял Роан Кель. Он стоял в одной рубашке, без мундира, и смотрел на дорогу, по которой должен был приехать Ларс.

Он ждал.

Он ждал, и я знала, о чем он думает. О том же, о чем думаю я: что если Ларс увезет реестр, мы потеряем единственное доказательство того, что имена были. О том, что если я откажусь отдать реестр, меня обвинят в неповиновении. О том, что если я отдам — мы потеряем детей.

Он не оборачивался.

Я достала из кармана платок с инициалами Р. К. и положила его на подоконник, рядом с котлом. Ткань была мятая, пахла чужими духами и холодным металлом. Я разгладила ее пальцами.

Потом вернулась в кладовую.

— Марта, — сказала я. — Сколько у нас соли?

— Один мешок, — сказала она. — На сорок два дня.

— А крупы?

— Четыре.

— А муки?

— Два.

Я закрыла кладовую.

В кухне пахло супом и чужими духами. На подоконнике лежал чужой платок. На крыльце стоял человек, который отдал половину браслета и не взял за это ничего, кроме права вернуться к моему столу.