Ларс смотрел на эту запись так, словно ему только что объяснили, что земля круглая.

— Это не входит в мою компетенцию, — сказал он.

— А в мою входит, — сказал Роан. — Я инспектор короны. Я проверяю печати. Я задерживаю передачу документов, если вижу основания.

Он посмотрел на стражника. Стражник не шевельнулся.

— Мы уезжаем, — сказал Ларс. — И вернемся с подтверждением подписи.

— Возвращайтесь, — сказала я. — Чай у нас всегда есть.

И снова повернулась к двери.

В сенях пахло мокрой шерстью, и на подоконнике лежал его платок. Роан прошел мимо меня, остановился, взял платок, пахнущий его духами и моими пальцами. Я не смотрела на него. Я не смотрела, как он убирает платок в карман рубашки, и не смотрела, как он выходит на крыльцо.

Я стояла в сенях и считала собственные удары. Четыре. Пять. Шесть.

Потом пошла к печке. Нора подбросила поленья. В кухне снова запахло хлебом и лечебной травой. Марта мыла пол. Тиса помогала ей, старательно, молча. Олли сидел на лавке у печки и смотрел на огонь.

Я подошла к нему, села рядом, положила руку ему на голову. Он не отстранился.

— Сегодня, — сказала я, — мы попробуем снова.

Он кивнул. Я чувствовала под пальцами его волосы, теплые, живые, и думала о том, что в кармане у меня лежат две половинки браслета, стык которых совпал идеально. О том, что в полдень Роан пообещал передать мне свою половину. О том, что без соединения этих половинок ожог не остановится.

О том, что если я скажу его имя вслух, когда он будет рядом, и у меня в руках будет целый браслет, и рядом будет инспектор с печатью короны, — может быть, сегодня Олли снова заговорит.

А может быть, мы потеряем его навсегда.

Печь трещала. Нора наливала суп. Роан стоял на крыльце, в одной рубашке, на ветру, и ждал, когда я выйду.

Я вышла.

На крыльцо я вышла с двумя половинками браслета в кармане и с тем самым чувством, которое бывает, когда идешь через брод и знаешь, что под водой — камни. Ветер ударил в лицо, мокрый и соленый, пахнущий снегом и дальней хвоей. Роан стоял у перил, в одной рубашке, без шапки, и смотрел на меня так, словно считал мои шаги.

Я не стала подходить близко. Остановилась у столба, положила ладонь на мокрое дерево.

— Половина браслета, — сказала я. — Ты обещал к полудню. Сейчас полдень.

Он не двинулся с места. Только опустил руку в карман рубашки и достал оттуда ту самую половину, темную от пота, с грубым сколом на месте разлома. В моем кармане лежала вторая, точно такая же.

— Я помню, — сказал он.

— Тогда отдай.

Он сделал шаг. Один. Я смотрела, как он идет, и думала о том, что у него по-прежнему пахнет кожей и холодным металлом, и что этот запах я теперь узнаю из сотни. Он остановился на расстоянии вытянутой руки — не ближе, не дальше.