— Нет, — сказала я. — Но будет странно.

Он кивнул. Я взяла его левую руку — ту, на которой от плеча до локтя вился ожог в форме еловой ветви. Кожа была красная, воспаленная, и рисунок на ней точно совпадал с гравировкой на браслете. Я приложила браслет к запястью Олли. Холодный металл лег на горячую кожу.

Роан шагнул ближе. Я почувствовала запах его рубашки — дым, хвоя, металл. Он положил руку поверх моей, и под его пальцами печать на груди нагрелась, завибрировала, пошла рябью.

— Говори, — сказал он.

Я набрала воздуха. Имя, украденное у него при рождении, имя, которое знала только я по рисунку на браслете, имя, которое когда-то произносил его брат.

— Эйдан, — сказала я. — Эйдан Вельт.

Олли вздрогнул. Браслет на его запястье вспыхнул коротким белым светом, и ожог на его руке начал бледнеть, отступать, собираться в тонкую линию у самой кромки кожи. Мальчик открыл рот, и я увидела, как шевелятся его губы, как дрожит подбородок.

— Я, — сказал он, и голос его был хриплым, незнакомым, но живым. — Я Эйдан. Я здесь.

Он заплакал. Тихо, без звука, как плачут дети, которые давно разучились плакать. Тиса за его спиной всхлипнула и крепче обняла его за плечи. Марта Зейн отвернулась к стене и перекрестилась. Нора уронила полотенце.

Роан убрал руку. Я почувствовала, как от его ладони пахнуло жаром — печать на его груди погасла, остыла, стала простым куском металла.

Третье действие.

— Все, — сказала я. — Все. Ты в безопасности.

Олли — нет, Эйдан — уткнулся лицом мне в плечо. Я обняла его, чувствуя под пальцами живую, теплую кожу, на которой больше не было ожога. Только тонкая, едва заметная линия, похожая на старый шрам.

Роан стоял рядом. Не уходил. Не смотрел на меня. Смотрел на свои руки, на которых больше не было ничего, кроме грязи под ногтями и мозолей от поводьев.

— Ты остался без должности, — сказала я.

— Я знаю, — ответил он. — Теперь я просто человек, которому некуда идти.

Я посмотрела на него поверх головы Эйдана. Он стоял в одной рубашке на ветру, бледный, усталый, и впервые за все дни я видела его таким, каким он был до инспекции, до малого совета, до всего — просто мужчина, который только что заплатил за чужого ребенка.

— Останешься, — сказала я. — Есть суп.

Он кивнул. Я поднялась с колен, держа Эйдана за руку, и повела всех обратно в кухню. На пороге остановилась, обернулась.

— Роан.

Он поднял на меня глаза.

— Спасибо.

Он не ответил. Только кивнул еще раз и шагнул следом за мной в дом, в тепло, в запах хлеба и лечебной травы, к столу, за которым его уже ждала миска.

Миска была теплая. Я поставила ее перед ним, и мои пальцы на мгновение задели его пальцы — сухие, шершавые, пахнущие холодным металлом. Он сел, и я впервые увидела, как мужчина в форме инспектора ест суп так, будто не ел двое суток. Марта Зейн подвинула ему хлеб. Нора молча подлила супу.