Эйдан сидел рядом с Тисой, и его новая левая рука, тонкая, со старым шрамом, который теперь был просто шрамом, лежала на столе возле моей руки. Он ел медленно, и я видела, как он каждые несколько секунд проверяет — может ли он сказать слово. Шептал «соль», «хлеб», «спасибо» — и сам пугался собственного голоса.

— Тише, — сказала ему Тиса. — Никто не отнимет.

Роан поднял глаза от миски.

— Марта, — сказал он. — Мне нужна бумага. Инспекторский журнал я оставлю здесь, но мне нужно написать заявление о сложении полномочий. Завтра я отнесу его в малый совет лично.

Марта Зейн поставила перед ним тетрадь и чернильницу.

— Сейчас? — спросила я.

— Сейчас, — ответил он. — Пока я не передумал.

Он писал долго, и я слышала, как скрипит перо. Я убрала миски, вымыла руки, перевязала Эйдану руку — уже не от ожога, а для привычки, чтобы он чувствовал мои пальцы на своей коже и понимал, что он в безопасности. Тиса ушла с ним наверх, и из-за двери спальни я слышала, как она шепчет ему его новое имя, по слогам, как учат маленьких.

Роан закончил. Подписал. Положил тетрадь на стол.

— Отнесешь? — спросил он.

— Нет, — сказала я. — Отнесешь сам. Ты теперь не инспектор, но все еще мужчина, который умеет держать слово. Малый совет должен увидеть твое лицо, а не мои руки.

Он кивнул.

— Тогда утром, — сказал он. — Я поеду в город.

— Сначала покажи мне свою спину, — сказала я.

Он замер. Я видела, как у него побелели костяшки пальцев, сжимавших край стола.

— Это не обязательно, — сказал он.

— Я не спрашиваю, обязательно ли, — сказала я. — Я говорю, что мне нужно увидеть ожог, прежде чем ты уедешь в город. У нас в подвале лежит одиннадцатый браслет со стертой гравировкой, и если этот ожог — твой, то я хочу знать это сейчас, а не через неделю.

Он молчал. Нора уронила полотенце во второй раз за вечер.

— Подожди, — сказала она. — У него тоже?

Я обернулась к ней. Нора стояла у печки, и на ее лице было выражение, которое я видела у матерей, когда они узнают, что у их ребенка украли будущее.

— Нора, — сказала я. — Ты что-то знаешь?

— У моего сына, — сказала она, — тоже ожог. На спине. С рождения. Я думала, это родовая метка.

Мы смотрели друг на друга. Роан медленно поднялся из-за стола, и я увидела, как у него дрогнули плечи. В кухне стало очень тихо, только потрескивали дрова в печке.

— Сними рубашку, — сказала я ему. — И ты, Нора, разбуди своего сына.

Он посмотрел на меня. В его глазах не было ни злости, ни согласия — только усталость человека, который слишком долго держал чужую тайну в своем теле.

— Хорошо, — сказал он.