— Сначала условие, — сказал он.

Я ждала.

— Если ты соберешь браслет и произнесешь его имя при мне, я буду обязан поставить печать. Это третье и последнее действие. После этого у меня не будет ни должности, ни голоса в малом совете, ни права вернуться в род. Ты это понимаешь?

Я кивнула.

— Тогда отдай свою половину, — сказала я.

Он молчал. Смотрел на меня, и я видела, как у него дернулся мускул на челюсти.

— Я хочу услышать это от тебя, — сказал он. — Что ты понимаешь цену.

— Я слышу тебя, — сказала я. — Я понимаю, что это не игра. Я понимаю, что без твоей печати браслет — мертвая железка, и ожог у Олли не остановится. Я понимаю, что ты отдаешь не должность, а свою жизнь обратно в общую кучу. Я все это понимаю. И все равно прошу.

Ветер трепал его рубашку. Под тканью тускло блестела печать — три действия, которые он никогда не сможет вернуть. Первое он уже отдал, когда задержал передачу ключей. Второе он отдаст сейчас, если я открою имя Олли. Третье останется у него до конца, и я не была уверена, что он его не потратит на что-нибудь, чего я не просила.

— Роан, — сказала я.

Он вздрогнул. Я впервые назвала его по имени вслух, и это прозвучало в тишине крыльца как чужое слово. Он смотрел на меня, и я видела в его глазах что-то, что не было ни злостью, ни согласием. Это было похоже на человека, который долго держал дверь и теперь не знает, как ее закрыть обратно.

Он протянул мне половину браслета на ладони. Я достала из кармана свою. Стык был рваный, грубый, но когда я приложила обе части друг к другу, замок сомкнулся с тихим щелчком, как будто браслет ждал этого много лет.

В моей руке лежал целый браслет. Тяжелый, холодный, с еловой ветвью, звездой и тремя точками. Тот самый, что был на руке у его умершего брата. Тот самый, что совпадал с ожогом на руке мальчика, который сидел сейчас у меня на кухне и не мог произнести ни слова.

— Иди в дом, — сказала я. — И позови Олли.

— Я здесь, — сказал тихий голос за моей спиной.

Я обернулась. Олли стоял в дверях, босой, в длинной рубашке, и смотрел на браслет в моей руке. За ним, в глубине сеней, стояла Тиса и держала его за плечи. Марта Зейн — чуть поодаль, с подсвечником, хотя было светло. Нора — у печки, с полотенцем наготове.

Все они слышали. Все они видели.

— Олли, — сказала я. — Можешь подойти ко мне?

Он подошел. Медленно, осторожно, как ходят к краю обрыва. Я опустилась на одно колено, чтобы мои глаза были на уровне его глаз. Он смотрел на браслет, и в его взгляде было что-то, что я не сразу поняла, — тоска, смешанная со страхом.

— Мне будет больно? — спросил он.